решение, не посоветовавшись с родителями. Тогда швейцарец сунул ей под
нос  копию  подписанного  ею  документа,  и  тут  она  испугалась  по-
настоящему.
     — Контракт!
     Хоть она и решила для себя, что поедет, но сочла  нужным  все  же
посоветоваться с Маилсоном — даром, что ли, он стал называть  себя  ее
импрессарио? Совсем даже не даром, а за неплохие деньги.
     Но Маилсону в это время было не до нее — он был  занят  тем,  что
старался соблазнить немецкую туристку, которая только что поселилась в
отеле и загорала топ-лесс, поскольку была совершенно убеждена,  что  в
Бразилии царят самые свободные нравы (и не замечала, что на пляже  она
одна ходит, выставив голые груди на всеобщее  обозрение,  отчего  всем
остальным слегка не по себе). С трудом удалось привлечь его внимание к
тому, что говорила Мария.
     — Ну а если я передумаю? — допытывалась она.
     — Я не знаю, что там в контракте, но  думаю,  швейцарец  притянет
тебя к суду.
     — Да он в жизни меня не разыщет!
     — Тоже верно. В таком случае, не беспокойся.
     Однако беспокоиться  начал  швейцарец,  уже  заплативший  ей  500
долларов и потратившийся на платье, на туфли, на два ужина в ресторане
и на оформление контракта в консульстве. И  когда  Мария  опять  стала
настаивать, что должна поговорить с родителями, он  решил  купить  два
билета на самолет и лететь вместе с нею в ее городок — с тем чтобы  за
48 часов все уладить, а через неделю, как и было задумано, — вернуться
в Европу. Опять  были  улыбки  и  улыбки  в  ответ,  но  Мария  начала
понимать, что речь идет о документе, а с документами,  так  же  как  с
обольщением и с чувствами, шутки плохи.

     Весь городок впал в горделивое  ошеломление,  когда  его  дочь  —
красавица Мария — вернулась из Рио в сопровождении иностранца, который
приглашал ее в Европу, чтобы  сделать  звездой.  Об  этом  узнали  все
соседи — ближние и дальние, —а все одноклассницы задавали только  один
вопрос: «Как это у тебя вышло?» — Повезло, — отвечала Мария.
     Но подруги продолжали допытываться, со всякой ли, кто приезжает в
Рио, случается подобное, потому что это было очень  похоже  на  эпизод
«мыльной оперы». Мария не говорила ни «да», ни  «нет»,  чтобы  придать
особую ценность обретенному ею опыту и показать девчонкам, что  она  —
человек особый.
     У нее  дома  швейцарец  снова  достал  свой  альбом  и  буклет  и
контракт, а Мария тем временем объясняла, что у нее теперь  есть  свой
импрессарио, и она желает сделать артистическую карьеру. Мать, мельком
глянув на те крошечные бикини, в которых были запечатлены  девушки  на
фотографиях, тотчас отдала альбом и ни о чем не  пожелала  спрашивать.
Ей было важно только, чтобы  ее  дочь  была  счастлива  и  богата  или
несчастлива — но все равно богата.
     — Как его имя? — Роже.
     — По-нашему выходит Рожерио! Моего двоюродного брата так звали.
     Швейцарец улыбнулся, захлопал в ладоши, так что всем стало ясно —
смысл вопроса он уловил. Отец сказал Марии:  —  Да  он  вроде  бы  мой
ровесник.
     Но мать попросила его не вмешиваться, не мешать  счастью  дочери.
Как и все портнихи, она много разговаривала с клиентками  и  приобрела
большие познания в  вопросах  любви  и  супружеской  жизни,  а  потому
посоветовала: — Знаешь, что я тебе скажу, доченька: лучше несчастливая
жизнь замужем за богатым, чем, как говорится, рай в шалаше. Не  бывает
в шалаше рая. А там, куда ты отправляешься, у тебя больше шансов стать
если не счастливой, так богатой. А не выгорит дело — сядешь в  автобус
да прикатишь домой.
     Мария, хоть и выросла в захолустье, но все же была  поумней,  чем
представлялось матери или будущему мужу: — Мама, из Европы в  Бразилию
автобусы не ходят, — сказала она для того лишь, чтобы посмотреть,  что
из этого выйдет. — И потом, я же не мужа себе ищу, а  собираюсь  стать
артисткой.
     Мать поглядела на нее едва ли  не  с  отчаянием:  —  Если  «туда»
доедешь, то  и  «обратно»  доберешься.  Артисткой  хорошо  быть,  пока
девушка совсем еще молоденькая, пока красота ее при ней.  Это  лет  до
тридцати. А потому не  теряйся,  найди  себе  честного  и  порядочного
человека, да чтоб любил тебя, и  выходи  за  него  замуж.  И  о  любви
особенно не заботься — я поначалу совсем не любила твоего отца, но  за
деньги все на свете купишь —в том числе и  настоящую  любовь.  А  ведь
твой отец совсем даже не богач.
     Да, это был совет не подруги, а матери. И 48 часов  спустя  снова
уже была Мария в  Рио,  хотя  перед  отъездом  успела  зайти  —  одна,
разумеется, — в  тот  магазин,  где  работала  до  своего  отпуска,  и
попросить расчет.
     — Слышал, слышал, что знаменитый  французский  импрессарио  решил
взять  тебя  в  Париж,  —  сказал  ей  хозяин.  —  Удерживать  тебя  и
отговаривать не стану, ищи свое  счастье,  просто  хочу  тебе  кое-что
сказать перед разлукой.
     Он достал из кармана ладанку на шнурке.
     — Это —г чудотворная ладанка  Приснодевы  Благодатной.  В  Париже
есть собор, выстроенный в ее честь, так что в случае чего  можно  туда
сходить и попросить у Нее защиты. Видишь, что тут написано?
     И Мария заметила, что вокруг образа Девы выведены слова:  «Мария,
без греха зачавшая, молись за нас и прими нас под Свой покров. Аминь».
     — Слова эти повторяй хотя бы раз в день. И... —  он  заколебался,
но было уже поздно, — ...и если когда-нибудь надумаешь вернуться, знай
— я жду тебя. Я упустил возможность сказать тебе одну простую вещь: «Я
люблю тебя». Может быть, уже поздно, но все-таки мне хочется, чтобы ты
знала об этом.
     Что значит «упустить возможность» Мария узнала рано.  А  слов  «Я
люблю тебя» она к своим двадцати двум годам наслушалась предостаточно,
причем ей стало казаться, что слова эти  совершенно  лишены  смысла  —
ведь ничего серьезного,  глубокого,  прочного  и  длительного  они  не
приносили. И она поблагодарила хозяина, спрятала эти слова  куда-то  в
подсознание (никогда ведь  не  знаешь,  какие  каверзы  подстроит  нам
жизнь,  а  помнить,  что  в  чрезвычайных  обстоятельствах  есть  куда
броситься, — приятно), одарила его целомудренным поцелуем  в  щечку  и
ушла не оглядываясь.