Пауло Коэльо
     Алхимик
     Перевод с португальского А.Богдановского

     ПРЕДИСЛОВИЕ

     Считаю своим долгом предуведомить читателя о том, что «Алхимик» —
книга символическая, чем и отличается от «Дневника Мага», где  нет  ни
слова вымысла.
     Одиннадцать  лет  жизни  я  отдал  изучению  алхимии.  Уже   одна
возможность превращать металл в золото или открыть Эликсир  Бессмертия
слишком соблазнительна для всякого, кто делает первые  шаги  в  магии.
Признаюсь, что Эликсир произвел на меня впечатление более сильное, ибо
до тех пор, пока я не осознал и не прочувствовал  существования  Бога,
мысль о том, что когда-нибудь  все  кончится  навсегда,  казалась  мне
непереносимой. Так что, узнав о возможности  создать  некую  жидкость,
способную на многие-многие годы продлить наше земное  бытие,  я  решил
всецело посвятить себя изготовлению этого эликсира.
     Это  было  в  начале  семидесятых,  в  эпоху  великих  социальных
преобразований, когда еще не существовало серьезных работ по  алхимии.
Я, подобно одному из героев этой книги, тратил скудные  свои  средства
на приобретение иностранных книг, а время — на  изучение  их  сложного
символического языка. В Рио-де-Жанейро мне  удалось  разыскать  двоих-
троих  ученых,  всерьез  занимавшихся  Великим   Творением,   но   они
отказались со мной встретиться. Познакомился я и с множеством тех, кто
именовал себя  алхимиками,  владел  лабораториями  и  за  баснословные
деньги сулил открыть мне тайны своего искусства; сейчас я понимаю, что
они ничего не смыслили в том, чему собирались учить.
     Мое усердие и рвение не давали абсолютно никаких результатов. Мне
не удавалось ничего  из  того,  о  чем  на  своем  замысловатом  языке
твердили  учебники  алхимии,  заполненные   бесчисленными   символами:
драконами, солнцами, львами, лунами. И мне постоянно казалось,  что  я
двигаюсь не  в  том  направлении,  ибо  символический  язык  открывает
широчайший  простор  для  неправильных  толкований.  В  1973  году,  в
отчаянии от того, что не продвинулся в своих штудиях  ни  на  пядь,  я
совершил акт  величайшей  безответственности.  В  ту  пору  Управление
образования  штата  Мату-Гроссу  пригласило  меня  вести  занятия   по
театральному искусству, и я использовал своих студентов для постановки
«лабораторных» спектаклей на тему Изумрудной Скрижали. Даром  мне  это
не прошло, и подобные  эксперименты  вкупе  с  иными  моими  попытками
утвердиться на зыбкой почве Магии привели к тому, что уже через год  я
мог на  собственной  шкуре  убедиться  в  правдивости  поговорки  «Как
веревочке ни виться, а конец будет».
     Следующие шесть лет моей жизни я относился ко  всему,  что  имело
отношение к мистике, с изрядным скептицизмом. В этом духовном изгнании
я сделал для себя несколько важных выводов: мы принимаем ту  или  иную
истину лишь после того, как сначала всей душой отвергнем ее;  не  надо
бежать от собственной судьбы — все равно не уйдешь; Господь взыскивает
строго, но милость Его безгранична.
     В 1981 году  я  встретился  с  Учителем,  которому  суждено  было
вернуть меня на прежнюю стезю. Покуда он наставлял меня, я  снова,  на
собственный страх и риск принялся изучать  алхимию.  Однажды  вечером,
после изнурительного сеанса  телепатии,  я  спросил,  почему  алхимики
выражаются так сложно и так расплывчато.
     — Существует три типа алхимиков, — ответил он. — Одни тяготеют  к
неопределенности, потому что сами не  знают  своего  предмета.  Другие
знают его, но знают также и то, что язык алхимии направлен к сердцу, а
не к рассудку.
     — А третьи? — спросил я.
     — Третьи — это те, кто и не слышал об  алхимии,  но  сумели  всей
жизнью своей открыть Философский Камень.
     И после этого мой Учитель, относившийся ко  второму  типу,  решил
давать мне уроки алхимии. Вскоре я понял, что ее  символический  язык,
столько раз сбивавший меня с толку и  так  раздражавший  меня,  —  это
единственный путь  достичь  Души  Мира,  или  того,  что  Юнг  называл
«коллективным бессознательным». Я открыл Свою Стезю  и  Знаки  Бога  —
истины, которые мой интеллект прежде отказывался  принимать  из-за  их
простоты. Я узнал, что задача достичь Великого Творения стоит не перед
немногими избранными, а перед всеми, кто населяет  Землю.  Не  всегда,
разумеется. Великое Творение является нам в форме  яйца  и  флакона  с
жидкостью, но каждый из нас способен — в этом нет и  тени  сомнения  —
погрузиться в Душу Мира.
     И потому «Алхимик» — тоже книга символическая, и на страницах  ее
я не только излагаю все, что усвоил по этому  вопросу,  но  и  пытаюсь
воздать  должное  тем  великим  писателям,  которые  смогли   овладеть
Всемирным Языком: Хемингуэю, Блейку, Борхесу (он  тоже  использовал  в
одном из своих рассказов эпизод из истории Персии), Мальбу Тагану.
     А  завершая  свое  чересчур  пространное  предисловие   и   желая
пояснить, кого относил мой Мастер к алхимикам третьего  типа,  приведу
историю, которую он же поведал мне как-то в лаборатории.
     Однажды Пречистая Дева, держа на руках  младенца  Христа,  решила
спуститься на землю и посетить некую монашескую  обитель.  Исполненные
гордости монахи  выстроились  в  ряд:  каждый  по  очереди  выходил  к
Богоматери и показывал в ее честь свое  искусство:  один  читал  стихи
собственного  сочинения,  другой  демонстрировал   глубокие   познания
Библии, третий перечислил имена всех святых. И так братия в  меру  сил
своих и дарований чествовала Деву и младенца Иисуса.
     А последним оказался смиренный и убогий монашек, который  не  мог
даже затвердить наизусть текстов Священного Писания. Родители его были
люди необразованные, выступали в цирке,  и  сына  они  научили  только
жонглировать шариками и прочим фокусам.
     Когда дошел черед до него, монахи  хотели  прекратить  церемонию,
ибо бедный жонглер  ничего  не  мог  сказать  Пречистой  Деве,  а  вот
опозорить обитель — вполне. Но он всей душой чувствовал  настоятельную
необходимость передать Деве и Младенцу какую-то частицу себя.
     И вот, смущаясь под укоризненными взглядами братии, он достал  из
кармана несколько апельсинов и принялся подбрасывать их и  ловить,  то
есть делать то единственное, что умел, —жонглировать.
     И только в эту минуту на устах  Христа  появилась  улыбка,  и  он