Альбер Камю. Падение

   Перевод Н. Немчиновой 
   А.Камю. Избранное. М., Радуга, 1988, сс.277-334 
   OCR: Проект "Общий Текст" http://textshare.da.ru 

   Надеюсь, вы не сочтете навязчивостью, если я предложу помочь вам? Боюсь, иначе вы не 
столкуетесь с почтенным гориллой, ведающим судьбами сего заведения. Ведь он говорит 
только по-голландски. И если вы не разрешите мне выступить в защиту ваших интересов, он 
не догадается, что вам угодно выпить джину. Ну вот, кажется, он понял меня: эти кивки 
головой должны означать, что мои аргументы убедили его. Видите, повернулся и пошел за 
бутылкой, даже поспешает с разумной степенностью. Вам повезло: он не зарычал. Если он 
отвергает заказ, то ему достаточно зарычать -- никто не посмеет настаивать. Считаться 
только со своим настроением -- это привилегия крупных зверей. Разрешите откланяться, 
очень рад был оказать вам услугу. Благодарю вас, благодарю. С удовольствием бы принял 
приглашение, но не хочу надоедать. Вы чересчур добры. Так я поставлю свой стаканчик рядом 
с вашим? 
   Вы правы, его безмолвие ошеломляет. Оно подобно молчанию, царящему в девственных 
лесах, -- молчанию грозному, как пушка, заряженная до самого жерла. Порой я удивляюсь, 
что наш молчаливый друг так упорно пренебрегает языками цивилизованных стран. Ведь его 
ремесло состоит в том, чтобы принимать моряков всех национальностей в этом амстердамском 
баре, который он, неизвестно почему, назвал "Мехико-Сити". При таких обязанностях его 
невежество весьма неудобно, как вы полагаете? Вообразите себе, что первобытный человек 
попал в Вавилонскую башню и вынужден жить там. Ведь он страдал бы: кругом все чужие. Но 
этот кабатчик нисколько не чувствует себя изгнанником, идет своей дорожкой, его ничем не 
проймешь. Одной из немногих фраз, которая сорвалась при мне с его уст, он провозгласил 
следующее положение: "Хочешь -- соглашайся, а не то к черту убирайся". С кем следовало 
соглашаться, кому к черту убираться? Несомненно, наш друг имел в виду самого себя. 
   Признаюсь, меня привлекают столь цельные натуры. Когда по обязанностям своей профессии 
или по призванию много размышляешь о сущности человеческой, случается испытывать тоску по 
приматам. У них по крайней мере нет задних мыслей. 
   У нашего хозяина, по правде сказать, есть кое-какие задние мысли, но очень смутные. 
   Поскольку он не понимает того, что говорится вокруг, у него в характере развилась 
недоверчивость. Поэтому он и держится с угрюмой важностью, словно возымел наконец 
подозрение, что не все идет гладко в человеческом обществе. При такой его настроенности 
довольно трудно заводить с ним разговоры, не касающиеся его ремесла. А вот посмотрите на 
заднюю стену -- видите, прямо над головой хозяина на обоях менее выцветший прямоугольник, 
как будто там прежде висела картина. И действительно, там была картина, и притом 
замечательная, настоящий шедевр. Так вот я присутствовал при том, как наш кабатчик 
приобрел ее и на моих же глазах продал. В обоих случаях он проявил одинаковую 
недоверчивость: несколько недель обдумывал сделку. В этом отношении жизнь в человеческом 
обществе, надо признать, несколько испортила первоначальную простоту его натуры. 
   Заметьте, что я не осуждаю этого человека. Я готов уважать вполне обоснованную его 
недоверчивость и охотно разделял бы ее, если б этому не мешала моя природная 
общительность. Увы! Я болтун и очень легко схожусь с людьми. Хоть я умею соблюдать 
должное расстояние, для меня хороши все поводы к знакомству. Когда я жил во Франции, то, 
стоило мне встретить умного человека, я тотчас же начинал искать его общества. Я вижу, 
вас удивило это старомодное выражение. Признаюсь, у меня слабость к таким оборотам речи и 
вообще ко всему возвышенному. Слабость! Сам себя корю за нее, поверьте! Я же прекрасно 
знаю, что склонность человека к тонкому белью вовсе не говорит о его привычке мыть ноги. 
Право, изящный стиль подобен шелковому полотну, зачастую прикрывающему экзему. В утешение 
себе говорю, что и косноязычные не чище нашего брата, краснобаев. О, конечно, я не 
откажусь от второго стаканчика. 
   Вы долго предполагаете пробыть в Амстердаме? Красивый город, не правда ли? Волшебный! 
Вот прилагательное, которого я не слышал уже много лет -- с тех пор как расстался с 
Парижем. Но у сердца крепкая память, и я не позабыл нашу прекрасную столицу, не позабыл 
набережных Сены. Париж -- сущая фантасмагория, великолепные декорации, в которых движутся 
четыре миллиона марионеток. Даже около пяти миллионов, по последней переписи. И ведь они 
плодятся и множатся. Что ж тут удивительного? Мне всегда казалось, что у наших сограждан 
две ярые страсти: мыслить и блудить. Напропалую, как говорится. Не будем, однако, 
осуждать их за это -- не одни они распутничают, вся Европа блудит. Иной раз я думаю, а 
что скажет о нас будущий историк? Для характеристики современного человека ему будет 
достаточно одной фразы: "Он блудил и читал газеты". Этим кратким определением тема, смею 
сказать, будет исчерпана. 
   Голландцы? О нет, они куда менее современны! Но они еще успеют, они наверстают. 
Посмотрите-ка на них! Чем они занимаются? Все эти господа живут на заработки своих дам. 
Впрочем, все они, и мужчины и женщины, весьма буржуазны и приходят сюда обычно из 
почтения к легендам, сложившимся о них, или по глупости. От избытка или от недостатка 
воображения. Время от времени сутенеры тут устраивают поножовщину или перестрелку, но не 
думайте, что они кровожадны. Роль этого требует, вот и все; они умирают от страха, 
выпуская последние пули. И все же я считаю их людьми более нравственными, чем те, кто 
убивает, так сказать, по-семейному, берет измором. Замечали вы, что современное общество 
прекрасно организовано для такого рода уничтожения? Вы, разумеется, слышали о тех 
крошечных рыбках, которые водятся в реках Бразилии: они тысячами нападают на 
неосторожного пловца, в несколько секунд быстрыми жадными глотками пожирают его, остается 
лишь безукоризненно обглоданный, чистенький скелет. "Желаете вы иметь личную жизнь? Как 
все люди?" Вы, разумеется, говорите: "Да". Как же это сказать: "Нет"? Согласны? Сейчас 
вас и обглодают: вот вам профессия, семья, организованный досуг. И острые зубки вонзаются 
в ваше тело до самых костей. Но я несправедлив. Не о хищниках надо говорить. В конце 
концов у нас самих так устроено: кто кого обглодает. 
   Ну вот, принесли нам наконец джин. За ваше здоровье! Смотрите-ка, горилла разомкнул 
уста и назвал меня доктором. В этой стране все доктора или профессора. Здесь любят 
почитать людей -- по доброте или из скромности. У голландцев по крайней мере 
злопыхательство не стало национальной чертой. А я, кстати сказать, вовсе не доктор. Если 
угодно знать, я до того, как приехал сюда, был адвокатом. Теперь я судья на покаянии. 
   Позвольте представиться: Жан-Батист Кламанс, к вашим услугам. Очень рад знакомству. 
Вы, вероятно, посвятили себя коммерции? Более или менее? Превосходный ответ! И совершенно 
правильный. У нас всегда и все "более или менее". Ну вот, разрешите мне разыграть роль 
сыщика. Вы приблизительно моего возраста, у вас взгляд искушенного сорокалетнего 
человека, видавшего виды, вы более или менее элегантно одеты, как одеваются во Франции, и 
у вас гладкие руки. Итак, вы более или менее буржуа! Но буржуа утонченный. Заметить 
старомодный оборот речи -- это, несомненно, показывает, что вы человек образованный, ибо 
вы не только замечаете вычурность, но она и раздражает вас. Наконец, я, по-видимому, 
занимаю вас, а это, скажу без хвастовства, говорит о широте вашего кругозора. Итак, вы 
более или менее... Но это неважно. Профессии меня интересуют меньше, чем секты. Разрешите 
задать вам два вопроса, но ответьте на них в том случае, если не сочтете их нескромными. 
Были вы богаты? Более или менее? Прекрасно. Делились вы богатством с неимущими? Нет? 
Значит, вы из тех, кого я называю саддукеями. Вы не следовали заветам Священного писания, 
но, полагаю, от этого не очень много выиграли. Выиграли? Так вы, стало быть, знаете 
Священное писание? Право, вы меня интересуете.