Порой, но очень редко, в какую-нибудь прекрасную, поистине прекрасную ночь, я слышу 
отдаленный смех и вновь меня охватывает сомнение. Но я живо опомнюсь, обрушу на все живое 
и на весь мир бремя моего собственного уродства, и опять становлюсь молодцом. 
   Итак, буду терпеливо ждать приятной встречи с вами в "Мехико-Сити". А сейчас снимите с 
меня это одеяло, я задыхаюсь. Вы приедете, верно? Я в знак привязанности к вам даже 
продемонстрирую некоторые подробности моей техники. Вы увидите, как целую ночь я 
доказываю своим собеседникам, что они негодяи. Кстати сказать, я нынче вечером опять 
возьмусь за дело. Не могу без этого обойтись, не хочу лишать себя тех минут, когда один 
из них, с помощью алкоголя, конечно, рухнет под тяжестью раскаяния и примется бить себя 
кулаком в грудь. И тогда я поднимаюсь, дорогой, поднимаюсь высоко, дышу свободно, стою на 
горе и перед глазами моими простирается равнина. Как упоительно чувствовать себя 
богом-отцом и раздавать непререкаемые удостоверения о дурной жизни и безнравственности. Я 
царю среди моих падших ангелов на вершине голландского неба и вижу, как поднимаются ко 
мне, выходя из туманов и воды, легионы явившихся на Страшный суд. Они поднимаются 
медленно, но вот уже приближается первый из них. Лицо у него растерянное, наполовину 
прикрытое рукой, и я читаю на нем печаль о всеобщей участи и горькое отчаяние, ибо он не 
может избегнуть ее. А я -- я жалею, но не даю отпущения грехов, я понимаю, но не прощаю, 
и, главное, ах, я чувствую наконец, что мне поклоняются. 
   Ну да, конечно, я волнуюсь, как же мне лежать спокойно? Мне надо подняться выше вас, и 
мои мысли возносят меня. В те ночи, вернее, в рассветные часы, так как падение происходит 
на заре, я выхожу на улицу и стремительным шагом иду вдоль каналов. В побледневшем небе 
тоньше становятся слоистые скопления перьев, голуби поднимаются немного выше, над крышами 
брезжит розовый свет, рождается новый день творения моего. На Дамраке в сыром воздухе 
дребезжит звонок первого трамвая, возвещая пробуждение жизни на краю Европы, в которой в 
это самое время сотни миллионов людей, моих подданных, с трудом просыпаются, чувствуя 
горечь во рту, и встают, чтобы идти туда, где их ждет безрадостный труд. А я парю тогда в 
мыслях над всем этим континентом, который неведомо для себя подвластен мне, я впиваю 
мутный, как абсент, свет нарождающегося дня, и, опьянев от злобных своих слов, я 
счастлив, -- счастлив, говорю я вам, я запрещаю вам сомневаться, что я счастлив, я 
смертельно счастлив! О солнце, песчаные берега морей и океанов и острова, овеваемые 
пассатами, молодость, воспоминания о которой приводят в отчаяние. 
   Извините, я лягу опять. Боюсь, что очень взволновался. Но я все-таки не плачу. Иной 
раз совсем растеряешься, сомневаешься в самом очевидном, даже когда откроешь секрет 
счастливой жизни. Тот выход, какой я нашел, конечно, не назовешь идеальным. Но когда тебе 
опротивела твоя жизнь, когда знаешь, что надо жить по-другому, выбора у тебя нет, не 
правда ли? Что сделать, чтобы стать другим? Невозможно это. Надо бы уйти от своего "я", 
забыть о себе ради кого-нибудь, хотя бы раз, только один раз. Но как это сделать? Не 
вините меня чересчур строго. Я как тот старик нищий, который все не выпускал моей руки, 
получив от меня милостыню на террасе кафе. "Ах, не сердитесь, -- говорил он, -- не потому 
до этого доходишь, что ты плохой человек, да вот свет в глазах померк". Да, померк у нас 
в глазах свет, погасли утренние зори, утратили мы святую невинность, которой прощаются ее 
грехи. 
   Смотрите, снег пошел! О, надо мне пойти прогуляться. Спящий Амстердам, белый его 
покров в ночи, мрачная чернота каналов под заснеженными мостиками, пустынные улицы, мои 
приглушенные шаги... Очень хороша вся эта мимолетная чистота -- ведь завтра будет грязь. 
Видите, какие огромные белые хлопья распушились за окнами. Это, конечно, голуби. Милые, 
они решились наконец спуститься! Покрыли и воду и крыши густым слоем белых перьев, 
трепещут у каждого окна. Какое нашествие! Будем надеяться, что они принесут нам благую 
весть. Все, все будут спасены, да, а не только избранные, богатства и бремя труда 
разделят между всеми, и с нынешнего дня вы каждую ночь будете спать на полу ради меня. 
Полная гармония, чего там! Признайтесь, однако, что вы обомлеете, если с неба спустится 
колесница и я вознесусь на ней или вот снег вдруг запылает огнем. Вы не верите в чудеса? 
Я тоже. Но мне все же необходимо пройтись. 
   Хорошо, хорошо. Я буду лежать спокойно, не тревожьтесь. Да вы и не очень-то доверяйте 
моему волнению, моему умилению и бредовым моим речам. Они целенаправленны. Погодите, 
теперь вы расскажете мне о себе, и тогда я узнаю, достиг ли я своей страстной исповедью 
хотя бы одной из своих целей. Я все надеюсь, что когда-нибудь моим собеседником окажется 
полицейский и он арестует меня за кражу "Неподкупных судей". За все остальное никто не 
может меня арестовать, верно? Но эта кража подпадает под действие закона, и я уж 
постарался, чтобы меня сочли сообщником: я укрываю у себя драгоценную картину и показываю 
ее первому встречному. Так вы, значит, можете меня арестовать -- это будет хорошее 
начало. Может быть, займутся потом и всем остальным, может быть, отрубят мне голову, и я 
избавлюсь от страха смерти, буду спасен. Вы поднимете над собравшейся толпою зрителей мою 
еще не тронутую тлением голову, чтобы они ее узнали, и вновь я возвышусь над ними, как 
образцовый преступник. Все будет кончено, я завершу потихоньку свой путь лжепророка, 
вопиющего в пустыне и не желающего выйти из нее. 
   Но вы, конечно, не полицейский -- это было бы слишком просто Да что вы?.. Адвокат? А 
знаете, я так и думал. Стало быть, странная симпатия, которую я почувствовал к вам, имела 
свои основания. Вы занимаетесь в Париже прекрасной деятельностью. Я так и знал, что мы с 
вами из одного племени. Ведь мы все похожи друг на друга, говорим без умолку, в сущности 
не обращаясь ни к кому, и всегда сталкиваемся с одними и теми же вопросами, хотя и знаем 
заранее ответы на них. Ну, расскажите мне, прошу вас, что случилось с вами однажды 
вечером на набережной Сены и как вам удалось никогда не рисковать своей жизнью. 
Произнесите те слова, которые уже много лет не перестают звучать по ночам в моих ушах и 
которые я произношу наконец вашими устами: "Девушка, ах девушка! Кинься еще раз в воду, 
чтобы вторично мне выпала возможность спасти нас с тобой обоих!" Вторично? Ох, какая 
опрометчивость! Подумайте, дорогой мэтр, а вдруг нас поймают на слове? Выполняйте 
обещание! Бр-р! Вода такая холодная! Да нет, можно не беспокоиться Теперь уж поздно, и 
всегда будет поздно. К счастью!