Не то, что там - на Невском.
	- Ну как тут станешь знаменит -
	Мечтал он сквозь отрыжку.
	Да что там у тебя звенит?
	- Какая мелочишка?
	Пока я все это терпел и не спускал ни слова,
	Он взял гитару и запел. Пел за Гребенщикова.
	Мне было жаль себя, Сибирь, гитару и Бориса.
	Тем более, что на Оби мороз всегда за тридцать.
	Потом окончил и сказал, что снег считает пылью.
	Я встал и песне подвязал оборванные крылья.    
	И спел свою, сказав себе: - Держись! - играя кулаками.
	А он сосал из меня жизнь глазами-слизняками.
	Хвалил он: - Ловко врезал ты по ихней красной дате.
	И начал вкручивать болты про то, что я - предатель.
	Я сел, белее, чем снега. Я сразу онемел как мел.
	Мне было стыдно, что я пел. За то, что он так понял.
	Что смог дорисовать рога, что смог дорисовать рога
	Он на моей иконе.
	- Как трудно нам - тебе и мне - шептал он,
	Жить в такой стране и при социализме.
	Он истину топил в говне.
	За клизмой ставил клизму.
	Тяжелым запахом дыша,
	Меня кусала злая вша.
	Чужая тыловая вша.
	Стучало в сердце. Звон в ушах.
	- Да что там у тебя звенит?
	И я сказал: - Душа звенит. Обычная душа.


	- Ну ты даешь... Ну ты даешь! 
	Чем ей звенеть? Ну ты даешь -
	Ведь там одна утроба.
	С тобой тут сам звенеть начнешь.
	И я сказал: - Попробуй!
	Ты не стесняйся. Оглянись. Такое наше дело.
	Проснись. Да хорошо встряхнись. Да так, чтоб зазвенело.
	Зачем живешь? Не сладко жить. И колбаса плохая.
	Да разве можно не любить?
	Вот эту бабу не любить, когда она такая!
	Да разве ж можно не любить?
	Да разве ж можно хаять?
	Не говорил ему за строй. Ведь сам я - не в строю.
	Да строй - не строй. Ты только строй. А не умеешь строить - пой.
	А не поешь - тогда не плюй.
	Я - не герой. Ты - не слепой.
	Возьми страну свою.
	Я первый раз сказал о том, мне было нелегко.
	Но я ловил открытым ртом родное молоко.
	И я припал к ее груди, я рвал зубами кольца.
	Была дорожка впереди. Звенели колокольца.
	Пока пою, пока дышу, дышу и душу не душу,
	В себе я многое глушу. Чего б не смыть плевка?!
	Но этого не выношу. И не стираю. И ношу.
	И у любви своей прошу хоть каплю молока.




		ВЕРКА, НАДЬКА И ЛЮБКА

	Когда дважды два было только четыре,
	Я жил в небольшой коммунальной квартире.
	Работал с горшком, и ночник мне светил
	Но я был дураком и за свет не платил.

	Я грыз те же книжки с чайком вместо сушки,
	Мечтал застрелиться при всех из Царь-пушки,
	Ломал свою голову в виде подушки.
	Эх, вершки-корешки! От горшка до макушки
	Обычный крестовый дурак.
	- Твой ход, - из болот зазывали лягушки.
	Я пятился задом, как рак.

	Я пил проявитель, я пил закрепитель,
	Квартиру с утра превращал в вытрезвитель,
	Но не утонул ни в стакане, ни в кубке.
	Как шило в мешке - два смешка, три насмешки -
	Набитый дурак, я смешал в своей трубке
	И разом в орла превратился из решки.
	И душу с душком, словно тело в тележке,
	Катал я и золотом правил орешки,
	Но чем-то понравился Любке.

	Муку через муку поэты рифмуют.
	Она показала, где раки зимуют.
	Хоть дело порой доходило до драки -
	Я Любку люблю! А подробности - враки.
	Она даже верила в это сама.
	Мы жили в то время в холерном бараке
	Холерой считалась зима.

	И Верка-портниха сняла с Любки мерку -
	Хотел я ей на зиму шубу пошить.
	Но вдруг оказалось, что шуба - на Верку.
	Я ей предложил вместе с нами пожить.

	И в картах она разбиралась не в меру -
	Ходила с ума эта самая Вера.