В   баяне  появляется  контроль.   Внешне  он   выглядит  не  очень  то
привлекательно.  Кровь  как  кровь.  Она  идет из  вены  в иглу, из  иглы  в
машину... И я, сквозь прозрачный пластик вижу ее, мою кровяку. И сейчас...
     Осторожно,  словно я  работаю с  самым страшным взрывчатым веществом, я
чуть  ослабляю  сжатие  коленей.  Перетяга  выскакивает  из-под  ноги,  и  я
чувствую, как ток новой крови заполняет начавшую затекать конечность.
     О, сладостный момент ширяния!
     Я медленно надавливаю на поршень. Он проходит пару децил и замирает.
     Некайфов нет. Не дует, боли нет. Значит, я попал точно!
     Уже  гораздо смелее  я  жму  на бегунок машины. Чернная  резинка плавно
скользит к началу, туда, где соединяются баян и струна, скользит, впрыскивая
в мои вены сладостный раствор горького винта.
     Еще на игле я чувствую надвигающийся приход. Но эти последние децилы --
самый  ответственный  момент.  В  нем  главное  не  поспешить,  не  изменить
положение ширы. А то можно и зашкурить напоследок.
     Но  вот задвинуты  последние  капли,  которые можно  задвинуть.  Можно,
теоретически,  для полного извлечения кайфа  из баяна, прокачать его кровью.
Но это для крохоборов,  да  и не  сделаешь так  в  той позиции, в которой  я
нахожусь.
     Вот оно, последствия правильно взятого за жабры Контроля. Зверь Приход.
Он безжалостен. Он заглатывает тебя целиком.  Он не оставляет тебе шансов на
спасение.  И  там,  в  его  утробе, ты  изменяешься. Из  грязного  торчка ты
превращаешься в сиятельного принца. На целых полсуток. Иногда даже больше.
     Я вытаскиваю из вены  колючку и отбрасываю баян. Зажав пальцем дырку от
вмазки, я зажмуриваюсь и отдаюсь на переваривание Приходом.
     В баяне, правда, остается контроль.  От этого никуда не денешься. Таков
уж  он: показав  себя, он обязательно оставит тебе свой кусочек. Но  это  не
страшно. Я знаю,  что когда приходнусь, я начисто вымою мою  машину ото всех
следов  крови.  И баян  снова  будет терпеливо  ждать,  чтобы очередной  раз
присосаться к моему веняку.


Улица мертвых наркоманов.


     Они есть везде. В каждом городе, в котором торчат.
     Их много. Очень много. Гораздо больше, чем я знаю, или вы, не вкушавшие
кайфа и ломок, можете себе представить.
     Но  для меня  она одна. Одна такая.  Она извилиста,  как Великий Джефой
Путь,  и так же не  имеет  конца. Но Улица Мертвых Наркоманов проходит не по
драгам, а  по дворам тех, кто уже никогда не возьмет баян, не впустит в него
контроль и не шепнет:
     -- Прихо-од!..
     Она, если разобраться, проходит вообще  по всем дворам тех, кто торчал,
торчит, или будет торчать. И не важно, сдохнут они под колесами незамеченной
тачки,  или наебнувшись из окна, или  вмазав себе  крутой  передоз. Они  уже
наркоты. И их место там. На Улице Мертвых Наркоманов. Ибо заурядный жмурик и
жмурик-торчок -- это две разные породы трупаков.
     Простой  мертвец обычно  не умирал до того ни  разу. Торчок же за  годы
широк  имеет  такой мощный опыт  откидывания копыт,  что переход  из  живого
состояния в мертвое мало что для него значит. И  в загробном мире он найдет,
чем втереться. А если ебаные эзотерики  лишь гонят про него, так  не один ли
хуй?
     Улица Мертвых Наркоманов... Есть у нее один махонький отрезок,  который
я помню  лучше,  чем весь  остальной  город.  На  нем жили  Чевеид Снатайко,
Семарь-Здрахарь, Навотно Сто-ечко, Седайко Опомчек и Шантор Червиц... Теперь
они  остались только в  моей памяти.  Ну, не только моей, еще много чьей, но
лишь я знал их так, как знал я, и отьебитесь  с прочими дешевыми и  дорогими
сентенциями!
     Чевеид Снатайко.  Я еду на троллейбусе мимо твоего дома. В  моих  руках
бутылка третьей "Балтики". Я  прикладываюсь к ней, поминая тебя... Окошко на
втором этаже светится как ни в чем не бывало,  но тебя за ним давно нет.  Ты
умер от заражения крови, ширнувшись какой-то дрянью.
     Эх,  Чевеид  Снатайко,  Чевеид,  Снатайко... Я помню, как  одной лунной
августовской ночью мы с тобой полезли в оранжереи биофака МГУ, где несколько
недель назад ты во множестве узрел маковые грядки.
     "Мы идем на Универ,
     Подербанить папавер!" -- напевал ты, зная, что  papaveram ударяется  на
втором слоге, а ты, назло природе и латыни, ударял его на третий.
     Мы обошли с  фонариком всю  эту поганую оранжерею и  не нашли  ни  хуя.
Наверное, растения  уже  убрали, и  вместо  мачья мы  нарвались на  сторожа.
Старик орал благим  матом, вопил, чтобы мы остановились, но шухер придал нам
сил  и  мы  неслись по узким  проходам, сшибая какие-то горшки. Вываливались
через взломанную  нами  же дверь  и  чапали по  темным эмгэуш-  ным  аллеям,
радуясь, что благополучно  избежали  если  не  пост-ремания, то винтилова  в
ментовку.
     И  так,  идючи уже  как  законопослушные  припозднившиеся  студенты, мы
набрели во мраке на клумбу. Сперва  мы не обратили  на нее  внимания.  Я, во
всяком случае, вознамерился было обойти ее, но не таков был Чевеид Снатайко!
Он,  желая  отомстить  ботаникам,  пошел прямо по цветам. А в  самом  центре
клумбы...
     -- Эй! Да это же он!
     -- Кто "он"?
     -- Папаверум!!!
     И Чевеид  Снатайко закружился на месте.  Растения были  ему по пояс,  и
руки  Чевеида  Снатайко  задевали  черные в  темноте цветки,  и  вокруг него
немедлено образовалась воронка из длинных стеблей.
     Впрочем,  это  было не  надолго.  Придя  в себя после  такой  нежданной
радости, Чевеид Снатайко начал опустошение клумбы прямо с места, где  стоял.
Мы  размотали огромные целлофановые мешки,  служившие нам чем-то типа поясов
и, обрывая  маки у  самого корня,  за  полчаса  обработали половину  клумбы.
Остальное просто некуда было уже класть.
     Потом было шуганое шествие по дворам. Нагруженные гигантскими мешками с
маками, мы  стремались каждого  шороха, под  каждым  кустом  нам  мерещились
горящие  ментов-ские   глаза   под  кокардой,  нам  глючилось,   что  каждый
встреченный нами припозднившийся пьяница -- агент КафГимел- Бета...
     А на хате Чевеида Снатайко мы до полудня собирали на бинты маковый сок,
не забывая при этом слизывать со срезов и обрывов последние, уже не млечные,
а прозрачные, но все равно горькие капельки...
     Да. А вот здесь, на восьмом этаже девятиэтажки, жил Семарь-Здрахарь...