почувствовала, что не вынесу, что это выше моих сил... Вижу - на секретере револьвер. 
Лежит и поблескивает в свете лампы. Это было как символ, как знак свыше... Я прошептала: 
"Погасите лампу!" А когда он отвернулся, схватила револьвер, взвела курок... Я умею 
стрелять. Меня офицеры научили - в прошлом году, когда я гастролировала в Пятигорске... 
Ах, это не важно. (Оглядывается на чучело чайки, бормочет.) Я чайка... Я чайка... 
(Медленно выходит на террасу и стоит там. Шум дождя слышен сильнее.) 
   Аркадина (Тригорину). Не смотри ты на нее так. Вся эта сцена была разыграна, чтобы 
тебя разжалобить - уж можешь мне поверить, я эти фокусы отлично понимаю. Жалеть ее 
нечего. Изобразит перед присяжными этакую вот чайку - и оправдают. Даже на уловку с 
эфиром сквозь пальцы посмотрят. А что ж - молода, смазлива, влюблена. Такую рекламу себе 
сделает на этой истории! Позавидовать можно. И ангажемент хороший получит. Публика будет 
на спектакли валом валить. 
   Раскат грома, вспышка, свет гаснет. 
   К концу этой картины, как и всех последующих, кроме самой последней, все актеры 
   должны оказаться на тех же местах, где были в начале картины. 
   Дубль 2 
   Часы бьют девять раз. Свет зажигается вновь. 
   Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак, дамы и господа, 
все участники драмы на месте. Один - или одна из нас - убийца. Давайте разбираться. 
   Шамраев. А как разбираться-то? Если кто убил, то сам ведь не признается. 
   Дорн. Для того, любезнейший Илья Афанасьевич, человеку и дана лобная часть коры 
головного мозга, где, согласно новейшим научным гипотезам, сосредоточена вся мыслительная 
деятельность. Кроме того, мы располагаем двумя древними как мир сыскными рекомендациями: 
cui prodest и cherchez la femme. Рекомендации препошлые, но оттого не менее верные - 
почти все убийства именно из-за этих двух причин и совершаются. 
   Медведенко. Про "шерше ля фам" я помню, что это значит. А первое вот запамятовал. Это 
по-латыни? 
   Шамраев (резко). Не знаешь, так молчи, не срамись. Cui prodest - значит "ищи, кому 
выгода". А еще учитель! Зачем ты вообще ночевать остался? Шел бы домой. 
   Медведенко. Так ведь вы, папаша, лошадь не дали. Сказали, только со станции приехали, 
не гонять же опять. 
   Шамраев. И что с того, что не дал. Шесть верст - не околица, не рассыпался бы. 
Послушал бы меня, ушел бы - не угодил бы в этакую историю. 
   Медведенко. Гроза началась, ливень... Так и простудиться недолго. Здоровье у меня 
некрепкое. Прошлую зиму вон два месяца кашлял. А умирать мне никак невозможно. Ну, Маше с 
ребенком вы, конечно, пропасть не дадите, но у меня ведь еще мать, две сестренки, 
братишка. Кроме меня, кому они нужны? 
   Маша (оборачивается, зло затягиваясь папиросой). Знаем. Тысячу раз слышали, почему 
тебе нельзя умирать. Да ты ведь, кажется, и не умер. Умер Константин Гаврилович. 
(Заходится кашлем, никак не может остановиться, кашель переходит в сдавленное рыдание. 
Мать хлопает ее по спине, потом обнимает, обе плачут.) 
   Медведенко (жалобно Тригорину). Ну вот, опять не так сказал. Теперь долго поминать 
будут. 
   Тригорин. Страдательный залог - самая угнетенная из глагольных форм и сама в том 
виновата. Вам бы полегче быть, повеселее. А то вы все жалуетесь - и два года назад, и 
теперь. Женщины этого не любят. 
   Медведенко. Хорошо вам говорить. Вы богатый человек, знаменитый писатель, а у меня 
мать, две сестренки... 
   Маша. Заткнись! Мама, пусть он уйдет! Я видеть его не могу! Особенно теперь, когда, 
когда... (Не может продолжать и тычет пальцем в закрытую дверь, за которой лежит тело 
Треплева.) 
   Дорн (задумчиво). Ну, насчет cui prodest - сомнительно. У Треплева за душой ни гроша 
не было. Стало быть, остается "шерше". 
   Аркадина. Костя был влюблен в Заречную, это всем известно. 
   Дорн. Не вижу здесь мотива для убийства. Разве что кто-то другой, тоже влюбленный в 
Заречную, застрелил соперника из ревности? Например, вы, Петр Николаевич. Вы ведь, 
кажется, к Нине Михайловне были неравнодушны? 
   Сорин. Нашли время шутить. 
   Дорн. М-да, нет логики. Убивают счастливых соперников, а Константин Гаврилович, 
кажется, успехами на сем поприще похвастаться не мог. Значит, дело не в Заречной. Но ведь 
тут, по-моему, имелась и иная любовная линия? (Поворачивается к Маше.) Прошу прощения, 
Марья Ильинична, но сейчас не до деликатностей, да вы, по-моему, не очень-то и скрывали 
свою сердечную привязанность к Константину Гавриловичу. 
   Маша (вздрогнув, после паузы). Да, любила. Все знают, и он знает (презрительный кивок 
в сторону Медведенки). И всегда буду любить. 
   Полина Андреевна. Что ты говоришь! Зачем? Любить люби, но зачем говорить! 
   Шамраев. Сама виновата, что вышла за это ничтожество. Мы с матерью тебе говорили. 
Нужно было уехать в Тверь, я же подыскал тебе отличное место гувернантки - в хорошем 
доме, двадцать пять рублей на всем готовом! 
   Медведенко (Тригорину жалобно). Это про меня - "ничтожество". В моем присутствии. И 
всегда так. 
   Аркадина (недовольна тем, что разговор сосредоточен не на ней). Мой бедный, бедный 
мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была слишком увлечена искусством и собой - 
да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы: жить перед зеркалом, жадно вглядываться в 
него и видеть только собственное, всегда только собственное лицо. Мой милый, бесталанный, 
нелюбимый мальчик... Ты - единственный, кому я была по-настоящему нужна. Теперь лежишь 
там ничком, окровавленный, раскинув руки. Ты звал меня, долго звал, а я все не шла, и вот 
твой зов утих... 
   Почтительная пауза. 
   Дорн. Скажите-ка, как вас, Семен Семенович, вы ведь, кажется, примерный отец? 
Помнится, вы собирались идти домой пешком, невзирая на шесть верст и непогоду? Я слышал, 
как вы об этом говорили какой-нибудь час назад. Отчего же все-таки остались? (Подходит к 
Медведенке и смотрит на него в упор.) 
   Медведенко (делая шаг назад). Гроза... Погромыхивать стало. Мне простужаться нельзя... 
Здоровье слабое. 
   Дорн (задумчиво). Шерше ля фам, шерше ля фам... Да не случилось ли чего, из-за чего вы 
уходить передумали? 
   Медведенко. Ничего. Только вот тучи и гром. 
   Полина Андреевна (хватается за сердце). Господи, неужто... Это ты, ты был! Я-то, 
помню, подумала: с чего бы сквозняку взяться? А это не сквозняк, это ты в щелку! 
   Дорн (быстро). Какая щелка? Какой сквозняк? 
   Полина Андреевна. Подслушивал! 
   Медведенко машет руками, пятится. 
   Дорн. Подслушивал? Что подслушивал? С кем был разговор? О чем? 
   Маша. Мама, не вздумай! 
   Полина Андреевна (страстно). Нет, я расскажу! Я просила Константина Гавриловича... 
быть с Машей поласковее. Знаю, матери о таком просить стыдно, но ведь сердце разрывается! 
А он (показывает на Медведенку), он подслушал! 
   Шамраев (грозно). Поласковее? Ты... ты сводничала?! 
   Полина Андреевна. Ты ничего не видишь вокруг себя! Тебя интересуют только овсы,