7 мая
       
       Не стану описывать событий вечера и ночи, последовавших за исчезновением его 
высочества, потому что никаких событий, собственно, и не было. Главной заботой лиц, 
осведомленных о случившемся, было сохранение тайны, и поэтому внешне все выглядело так, 
будто совершенно ничего не произошло, разве что ежеминутно трезвонили телефоны, да еще 
слишком уж отчаянным аллюром носились верховые по треугольнику Эрмитаж - Петровский 
дворец - генерал-губернаторская резиденция.
       Вся эта тщательно скрываемая, но весьма активная (чтобы не сказать суматошная) 
деятельность не дала ровным счетом никаких результатов, ибо непонятно было самое главное: 
кому и зачем понадобилось похищать маленького кузена его величества.
       А прояснилась загадка только утром, когда с обычной городской почтой в Эрмитаж 
доставили письмо без какого-либо штемпеля - сам почтальон не мог объяснить, откуда оно 
такое взялось у него в сумке.
       Из-за этого самого письма государь, успевший с утра принять своих благодарных 
азиатских подданных - его светлость эмира Бухарского и его высокостепенство хана 
Хивинского, в последний миг отменил парад на Ходынском поле под предлогом дождливой и 
холодной погоды, а сам тайным образом, в обычной закрытой карете, на козлах которой сидел 
его - личный камердинер Дормидонт Селезнев, и в сопровождении одного только начальника 
дворцовой полиции прибыл к нам в Эрмитаж. Вот когда проявилось главное достоинство этого 
паркового дворца, явствующее из его названия, - отдаленность и уединенность.
       Таким же конспиративным манером прибыли дядья его величества великие князья Кирилл 
Александрович и Симеон Александрович, первый один (на козлах сидел его дворецкий Лука 
Емельянович), второй с адъютантом князем Глинским (лошадьми правил самый уважаемый из 
всех ныне здравствующих дворецких, можно сказать, старейшина нашего цеха Фома Аникеевич).
       У нас в доме о чрезвычайном происшествии кроме Семьи знали я и мадемуазель Деклик, 
англичане (потому что утаить от них все равно было бы невозможно) и лейтенант Эндлунг (по 
той же самой причине и еще потому, что у Павла Георгиевича не имелось секретов от своего 
беспутного друга). Слугам, живущим в доме, я ничего объяснять не стал и только запретил 
под каким - бы то ни было предлогом покидать пределы Эрмитажа. Будучи природными 
дворцовыми служителями, они никаких вопросов задавать не стали. А московским, что 
квартировали над конюшней, было объявлено, что его высочество уехал погостить в 
Ильинское, в загородный дворец его дяди генерал-губернатора.
       Екатерине Иоанновне в Петербург, разумеется, ничего сообщать не стали. Зачем зря 
волновать ее высочество? Да и потом, вплоть до прибытия зловещего письма, у всех нас жила 
надежда, что произошло какое-то недоразумение и Михаил Георгиевич в самом скором времени 
вернется в Эрмитаж здоровым и невредимым.
       Нужно ли говорить, что ночью я почти не сомкнул глаз? Мне мерещились картины одна 
страшнее другой. То представлялось, что его высочество провалился в какую-нибудь 
неприметную, заросшую травой расселину, и я заполночь, уже в который раз, гнал слуг с 
факелами осматривать парк, выдумав, будто Ксения Георгиевна, гуляя, обронила алмазную 
сережку. Потом, уже вернувшись к себе, я вдруг представил, что Михаил Георгиевич стал 
жертвой какого-нибудь похотливого чудовища, охотящегося на маленьких мальчиков, и у меня 
от ужаса застучали зубы, так что пришлось выпить валериановых капель. Но вернее всего, 
конечно, выглядело предположение, что великий князь похищен сообщниками фальшивого 
бородача по прозвищу Меченый. Пока мы сражались с одними бандитами за Ксению Георгиевну, 
другие увезли беззащитного Михаила Георгиевича - тем более, что неподалеку от роковой 
лужайки обнаружились следы от колес еще одной кареты, и, судя по всему, свежие.
       Но и эта мысль, при всей своей кошмарности менее чудовищная, чем предыдущие, была 
мне мучительна. Как-то сейчас его высочеству среди чужих, злых людей? Ему, маленькому 
Мике, нежному, балованному мальчику, который вырос в убеждении, что все вокруг его любят, 
что все - его друзья? Он ведь даже не знает, что такое страх, потому что ничего страшнее 
легкого шлепка по филейной части с ним никогда не случалось. Его высочество так открыт, 
так доверчив!
       К мадемуазель я боялся даже подойти. Весь вечер она была словно окаменевшая и даже 
не пыталась оправдываться, только ломала руки и кусала губы, один раз до крови - я увидел 
и хотел дать ей свой платок, потому что она даже не заметила стекающей алой капли, но не 
решился, чтобы не ставить ее в неловкое положение. Ночью она тоже не спала - я видел 
свет, пробивавшийся из-под двери и слышал звук шагов. С того момента, когда ее кончил 
допрашивать московский обер-полицмейстер Ласовский, мадемуазель Деклик заперлась у себя в 
комнате. Я два, даже три раза в течение ночи подходил и прислушивался. Гувернантка всё 
ходила взад-вперед, будто заведенная. Мне очень хотелось под каким-нибудь предлогом 
постучаться к ней и сказать, что никто не считает ее виновной в случившемся, а я так даже 
восхищен ее храбростью. Но стучаться к даме среди ночи было совершенно немыслимо. Да и 
все равно я не знал бы, как с ней говорить.
       
       * * *
       
       Тайное совещание в высочайшем присутствии проводилось наверху, в малой гостиной, 
подальше от англичан, которые, впрочем, с присущей этой нации деликатностью сразу после 
прибытия его величества отправились гулять в сад, хотя лил немилосердный дождь и погода к 
прогулкам никак не располагала.
       Прислуживал я сам. Никого из лакеев допускать на эго секретное собрание, 
разумеется, было невозможно, к тому же я в любом случае считал бы своим долгом и почетной 
обязанностью лично обслуживать столь блестящее общество.
       Непосвященному трудно себе представить всю сложность этого высокого искусства. Тут 
требуются неукоснительная внимательность, идеальная расторопность и - что особенно важно 
- полнейшая незаметность. Ты словно превращаешься в некую тень, в человека-невидимку, 
которого очень скоро перестают замечать. Ни в коем случае нельзя отвлекать участников 
важного совещания резким движением или звуком, даже непроизвольным скольжением тени по 
столу. В такие минуты я люблю воображать себя бесплотным хозяином заколдованного замка из 
сказки "Аленький цветочек", потчующим дорогих гостей: напитки сами по себе наливаются в 
бокалы и чашки, спички вспыхивают и подносятся к сигарам без чьей-либо помощи, из 
пепельницы то и дело чудесным образом исчезает накопившийся пепел. Когда Симеон 
Александрович один раз уронил на пол карандаш (у его высочества привычка все время 
рисовать на бумаге чертиков и амурчиков), я был наготове - не полез под стол, что 
обратило бы на себя внимание, а тут же сзади протянул генерал-губернатору другой 
карандаш, точно такой же.
       Должен с гордостью сказать, что никто из участников этого деликатнейшего и в 
некотором роде судьбоносного для судеб династии совета ни разу не понизил голоса - 
по-моему, это высшая степень отличия для слуги. Правда, разговор то и дело переходил на 
французский, но это происходило не из-за меня, а просто потому, что его величеству и их 
высочествам, в сущности, все равно, по-русски беседовать или по-французски. Если бы им 
было угодно скрыть от меня содержание той или иной части обсуждения, они заговорили бы 
по-английски, ибо, как я уже сообщал, мало кто из дворцовых служителей старшего поколения 
владеет этим наречием, а по-французски говорят почти все. Точнее, не говорят, а понимают, 
поскольку было бы весьма странно, если бы я, Афанасий Зюкин, вдруг обратился к кому-то из 
августейшей семьи или придворных на французском. Нужно знать свое место и не изображать 
из себя то, чем не являешься - вот золотое правило, руководствоваться которым я