свою страну великой морской державой. Историю о шведском плавании я слышал много раз и 
успел выучить наизусть. Тут самое опасное - описание шторма у берегов Готланда. После 
слов "И тогда капитан как крикнет: "Все на помпы!"" его высочество имеет обыкновение 
выкатывать глаза и с размаху бить кулаком по столу. В этот раз произошло то же самое, но 
без какого-либо ущерба для скатерти и посуды, поскольку я своевременно принял меры: 
придержал графин и рюмку.
       Когда его высочество утомился и стал утрачивать связность речи, я подал знак 
лакею, чтобы раздевал и укладывал, а сам отправился проведать Павла Георгиевича и 
лейтенанта Эндлунга. Как люди молодые и пышащие здоровьем, они устали от коньяка гораздо 
меньше. Можно сказать, совсем не устали, так что нужно было за ними приглядывать, 
особенно учитывая нрав господина камер-юнкера.
       Ох уж этот Эндлунг. Не следовало бы так говорить, но Екатерина Иоанновна совершила 
большую ошибку, когда сочла этого господина подходящим наставником для своего старшего 
сына. Лейтенант, конечно, ловкая бестия: взгляд ясный и чистый, физиономия розовая, 
аккуратный пробор на золотистой голове, детский румянец на щеках - ну прямо ангел. С 
пожилыми дамами почтителен, ножкой шаркает, может с самым заинтересованным видом и про 
Иоанна Кронштадтского, и про чумку у левретки послушать. Неудивительно, что Екатерина 
Иоанновна от Эндлунга растаяла. Такой приятный и, главное, серьезный молодой человек, не 
то что шалопаи-гардемарины из Морского корпуса или бездельники из Гвардейского экипажа. 
Нашла кому доверить опеку над Павлом Георгиевичем в первом большом плавании. Уж я 
насмотрелся на этого попечителя.
       В первом же порту, Варне, Эндлунг разрядился павлином - в белый костюм, алую 
жилетку, звездчатый галстук, широченную панаму - и отправился в непотребный дом, ну и его 
высочество, тогда еще совсем мальчика, потащил с собой. Я попробовал вмешаться, а 
лейтенант мне: "Я обещал Екатерине Иоанновне, что глаз с его высочества не спущу, куда я, 
туда и он". Я ему говорю: "Нет, господин лейтенант, ее высочество сказали: куда он, туда 
и вы". А Эндлунг: "Это, Афанасий Степа-ныч, казуистика. Главное - мы будем неразлучны, 
как Аяксы". И протащил-таки юного мичмана по всем вертепам, до самого Гибралтара. А после 
Гибралтара до Кронштадта оба, и лейтенант, и мичман, вели себя смирно и даже на берег не 
сходили - только по четыре раза в день бегали к доктору делать спринцовки. Вот каков 
наставничек. От этого Эндлунга его высочество очень переменился, просто не узнать. Я уж и 
Георгию Александровичу намекал, а он только рукой махнул: ничего, мол, моему Полли такая 
школа только на пользу, а Эндлунг, хоть и балбес, но зато хороший товарищ и душа 
нараспашку, большого вреда от него не будет. На мой же взгляд это называется пускать козу 
в огород, если употребить народное выражение. Я Эндлунга этого насквозь вижу. Как же - 
душа нараспашку. Благодаря дружбе с Павлом Георгиевичем и вензель на погоны получил, а 
теперь еще и камер-юнкера. Это же неслыханно - такое почтенное придворное звание 
какому-то лейтенантишке!
       Оставшись одни, молодые люди затеяли играть в безик на исполнение желаний. Когда я 
заглянул в купе, Павел Георгиевич позвал:
       - Садись, Афанасий. Сыграй с нами на "американку". Продуешься - заставлю тебя 
сбрить твои драгоценные бакенбарды к чертовой матери.
       Я поблагодарил и отказался, сославшись на чрезвычайную занятость, хотя никаких 
особенных дел у меня не было. Не хватало еще играть с его высочеством на "американку". Да 
Павел Георгиевич и сам отлично знал, что партнера из меня не выйдет - просто шутил. В 
последние месяцы появилась у него эта обескураживающая привычка - надо мной подшучивать. 
А всё спасибо Эндлунгу - его влияние. Сам Эндлунг, правда, с некоторых пор поддевать меня 
перестал, но Павел Георгиевич все никак не остановится. Ничего, его высочеству можно, я 
не в претензии.
       Вот и теперь он сказал мне с самым строгим видом:
       - Знаешь, Афанасий, феноменальная растительность на твоем лице вызывает ревность 
неких влиятельных особ. К примеру, позавчера на балу, когда ты стоял у, дверей такой 
важный, с раззолоченной булавой и бакенбарды на обе стороны, все дамы смотрели только на 
тебя, а на кузена Ники никто и не взглянул, хоть он и император. Надо, надо тебя обрить 
или хотя бы остричь.
       На самом деле моя "феноменальная растительность" не представляла собой ничего из 
ряда вон выходящего: усы с подусниками и бакенбарды - возможно, пышные, но не чрезмерные 
и уж во всяком случае содержавшиеся в достойном виде. Такие же носил и мой отец, и мой 
дед, так что ни бриться, ни стричься я не намеревался.
       - Ладно тебе, Полли, - заступился за меня Эндлунг. - Не мучай Афанасия 
Степановича. Ходи-ка лучше, твой черед.
       Видно, все-таки придется объяснить про мои отношения с лейтенантом. Тут ведь своя 
история.
       В первый же день плавания на корвете "Мстислав", как только вышли из Севастополя, 
Эндлунг подстерег меня на палубе, положил руку на плечо и сказал, глядя наглыми, 
совершенно прозрачными от выпитого при проводах вина глазами:
       - Что, Афоня, лакейская душа, швабры распустил? Бризом разметало? [Мои бакенбарды 
от свежего морского ветра и в самом деле несколько растрепались - в дальнейшем мне 
пришлось на время путешествия их немного укоротить.] Не в службу, а в дружбу - слетай к 
сквалыге-буфетчику, скажи, его высочество велел бутылочку рома прислать - чтоб не укачало.
       Эндлунг меня еще по дороге, пока ехали поездом до Севастополя, все дразнил и 
поддевал в присутствии его высочества, но я терпел, ждал случая объясниться наедине. Вот 
случай и представился.
       Я деликатно, двумя пальцами, снял руку лейтенанта (в ту пору еще никакого не 
камер-юнкера) со своего плеча и учтиво так говорю:
       - Если вам, господин Эндлунг, пришла фантазия озаботиться дефиницией моей души, то 
точнее будет назвать ее не "лакейской", а "гоф-фурьерской", ибо за долгую беспорочную 
службу при дворе его величества мне пожаловано звание гоф-фурьера. Чин этот относится к 9 
классу и соответствует чину титулярного советника, армейского штабс-капитана или 
флотского лейтенанта (последнее я намеренно подчеркнул).
       Эндлунг вскинулся:
       - Лейтенанты за столом не прислуживают!
       А я ему:
       - Прислуживают, сударь, в ресторане, а августейшей семье служат. Всяк по-своему, 
согласно чести и долгу.
       Вот после этого самого случая Эндлунг и стал со мной как шелковый: говорил 
вежливо, шуток больше не позволял, а звал по имени-отчеству и только на "вы".
       Надобно сказать, что у человека моего положения с обращением на "вы" и "ты" 
отношения особенные, потому что и статус у нас, дворцовых служителей, особенный. Трудно 
растолковать, как это получается, что от одних людей оскорбительно обращение на "ты", а 
от других обидно услышать "вы". Но служить я могу только этим последним, если вы 
понимаете, что я имею в виду.
       Попробую объяснить. Обращение на "ты" я сношу только от августейших особ. Нет, не 
сношу, а почитаю за привилегию и особое отличие. Я был бы просто убит, если бы Георгий 
Александрович, ее высочество или кто-нибудь из их детей, хоть бы и самых младших, вдруг 
сказал мне "вы". Третьего года у меня вышло разногласие с Екатериной Иоанновной по поводу 
одной горничной, которую несправедливо обвинили в легкомыслии. Я проявил твердость, 
настоял на своем, и великая княгиня, обидевшись, целую неделю мне "выкала". Я очень 
страдал, осунулся, по ночам не мог спать. Потом мы, конечно, объяснились. Екатерина 
Иоанновна с присущим ей великодушием признала свою неправоту, я тоже повинился и был