допущен к руке, а она поцеловала меня в лоб.
       Но я отвлекся.
       Прислуживал играющим младший лакей Липпс, из новичков, которого я специально взял 
с собой, чтобы приглядеться, чего он стоит. Раньше служил в эстляндском поместье графа 
Бенкендорфа и был рекомендован мне мажордомом его сиятельства, моим давним знакомцем. 
Вроде бы расторопный малый и немногословен; но хороший слуга, в отличие от плохого, 
распознается не сразу. На новом месте любой тянется изо всех сил, тут нужно выждать 
полгодика-годик, а то и все два. Я понаблюдал, как Липпс подливает коньяку, как ловко он 
заменил испачканную салфетку, как стоит на месте - это очень, очень важно. Стоял он 
правильно - не переминался с ноги на ногу, головой не вертел. Пожалуй, можно выпускать и 
к гостям на малые приемы, решил я.
       А игра шла своим ходом. Сначала проиграл Эндлунг, и Павел Георгиевич ездил на нем 
верхом по коридору. Потом фортуна отвернулась от его высочества, и лейтенант потребовал, 
чтобы великий князь совершенно раздетым сбегал в туалетную комнату и принес оттуда стакан 
воды.
       Пока Павел Георгиевич с хохотом раздевался, я потихоньку выскользнул за дверь, 
позвал камердинера и велел, чтобы никто из слуг в великокняжеский салон не заглядывал, а 
сам прихватил из дежурного купе накидку. Когда его высочество, озираясь и прикрываясь 
рукой, выскочил в коридор, я хотел было накинуть ему на плечи это длинное одеяние, но 
Павел Георгиевич с возмущением отказался, сказав, что слово есть слово, и пробежал до 
туалетной комнаты и потом обратно, причем очень смеялся.
       Хорошо, что мадемуазель Деклик не выглянула на смех. К счастью, его высочество 
Михаил Георгиевич, несмотря на поздний чае, еще не ложился - изволил вприпрыжку скакать 
на сиденье и потом долго качался на портьере. Обыкновенно в половине девятого младший из 
великих князей уже спит, но тут мадемуазель сочла возможным сделать послабление, сказав, 
что его высочество слишком возбужден путешествием и все равно не уснет.
       У нас, в Зеленом доме, детей воспитывают нестрого, не то что при Синем дворе, у 
Кирилловичей. Там придерживаются семейных традиций государя Николая Павловича: мальчиков 
воспитывают по-солдатски, с семи лет обучают фрунту, закаляют холодными обливаниями и 
укладывают спать в походные койки. Георгий Александрович же слывет в императорской семье 
либералом. Сыновей воспитывает мягко, на французский манер, а единственную дочь, свою 
любимицу, по мнению родственников, и вовсе избаловал.
       Ее высочество, слава богу, тоже из своего купе не выходила и проказу Павла 
Георгиевича не видела. С самого Петербурга заперлась с книжкой, и даже знаю, с какой 
именно. "Крейцерова соната", сочинение графа Толстого. Я читал, на случай если зайдет 
разговор меж дворецкими - чтоб не ударить лицом в грязь. По-моему, чтение прескучное и 
для девятнадцатилетней девицы, тем более великой княжны, совершенно неуместное. В 
Петербурге Екатерина Иоанновна нипочем не позволила бы дочери читать этакую пакость. Надо 
думать, роман был засунут в багаж тайком. Не иначе как фрейлина баронесса Строганова 
снабдила, больше некому.
       Моряки угомонились только под утро, после чего и я позволил себе немного 
подремать, потому что, честно сказать, порядком устал от предотьездных хлопот, да и 
предвидел, что первый день в Москве окажется нелегким.
       
       * * *
       
       Трудности превзошли все мои ожидания.
       Так уж сложилось, что за сорок шесть лет своей жизни я никогда прежде не бывал в 
Белокаменной, хотя по свету поездил немало. Дело в том, что у нас в Семье азиатчину не 
жалуют, единственным мало-мальски пристойным местом во всей России признают Петербург, да 
и с московским генерал-губернатором Симеоном Александровичем мы холодны, так что бывать 
нам в древней столице незачем. Даже в Крым, на Мисхорскую мызу, мы обычно едем кружным 
путем, через Минск, поскольку Георгий Александрович по дороге любит пострелять зубров в 
Беловежской пуще. А на прошлую коронацию, тому тринадцать лет, я не ездил, поскольку 
занимал должность помощника дворецкого и был оставлен замещать моего тогдашнего 
начальника, покойного ныне Захара Трофимовича.
       Пока ехали от вокзала через весь город, я составил себе о Москве первое 
впечатление. Город оказался еще менее цивилизованным, чем я ожидал - никакого сравнения с 
Петербургом. Улицы узки, бессмысленно изогнуты, дома убоги, публика неряшлива и 
провинциальна. И это при том, что в преддверие ожидаемого высочайшего прибытия город изо 
всех сил постарался прихорошиться фасады помыты, крыши свежевыкрашены, на Тверской (это 
главная московская улица, чахлое подобие Невского) повсюду развешаны царские вензеля и 
двуглавые орлы. Даже не знаю, с чем Москву и сравнить. Такая же большая деревня, как 
Салоники, куда заходил наш "Мстислав" в прошлом году. По дороге нам не встретилось ни 
фонтана, ни дома, в котором было бы больше четырех этажей, ни конной статуи - лишь 
сутулый Пушкин, да и тот, судя по цвету бронзы, недавнего обзаведения.
       У Красной площади, которая меня тоже изрядно разочаровала, кортеж разделился. Их 
высочества, как подобает членам императорской фамилии, отправились поклониться иконе 
Иверской Божьей Матери и кремлевским мощам, а я со слугами поехал готовить наше временное 
московское обиталище.
       Из-за вынужденного разделения двора на две половины пришлось довольствоваться 
самым скромным количеством прислуги. Я смог взять с собой из Петербурга лишь восемь 
человек: камердинера его высочества, горничную Ксении Георгиевны, младшего лакея (уже 
поминавшегося Липпса) для Павла Георгиевича и Эндлунга, буфетчика с помощником, белого 
повара и двух кучеров для английского и русского выездов. Предполагалось, что чай и кофе 
я буду подавать сам - это своего рода традиция. Рискуя показаться нескромным, скажу, что 
во всем дворцовом ведомстве никто лучше меня не исполняет сей род обязанностей, требующий 
не только огромного навыка, но и таланта. Недаром я пять лет служил кофешенком при их 
величествах покойном государе и ныне вдовствующей императрице.
       Разумеется, я не рассчитывал, что обойдусь восемью слугами, и особой телеграммой 
просил московский отдел Дворцового управления назначить мне толкового помощника из 
местных, а также предоставить двух форейторов, черного повара для прислуги, лакея для 
обслуживания старших слуг, двух младших лакеев для уборки, горничную для мадемуазель 
Деклик и двух швейцаров. Большего просить не стал, отлично понимая, какая в Москве 
нехватка с опытной прислугой в связи с прибытием такого количества высоких особ. Никаких 
иллюзий на счет московских слуг я, конечно, не питал. Москва - город пустующих дворцов и 
ветшающих вилл, а хуже нет, чем держать штат слуг безо всякого дела. От этого люди дуреют 
и портятся. Вот у нас три больших дома, в которых мы живем попеременно (за вычетом весны, 
которую проводим за границей, потому что Екатерина Иоанновна находит время Великого Поста 
в России невыносимо скучным): зимой Семья обитает в своем петербуржском дворце, летом на 
вилле в Царском, осенью на Мисхорской мызе. В каждом из домов имеется свой штат прислуги, 
и бездельничать им я не даю. Всякий раз, уезжая, оставляю длиннейший перечень поручений и 
непременно нахожу возможность время от времени наезжать с проверками, всегда 
неожиданными. Слуги - они, как солдаты. Их все время нужно чем-то занимать, а не то 
станут пить, играть в карты и безобразничать.
       Мой московский помощник встретил нас на вокзале и, пока ехали в карете, успел 
кое-что разъяснить про ожидающие меня проблемы. Во-первых, выяснилось, что мой запрос, 
весьма умеренный и разумный, выполнен Дворцовым управлением не полностью: младшего лакея 
выделили только одного, повара для прислуги тоже не дали, только кухарку, а хуже всего 
то, что не получилось с горничной для гувернантки. Это мне было особенно неприятно,