потому что позиция гувернантки изначально двусмысленна, ибо находится на грани между 
обслуживающим и придворным штатом, тут требуется сугубая деликатность, чтобы не обидеть и 
не унизить человека, который и так постоянно опасается ущемления своего достоинства.
       - Это еще не самое прискорбное, господин Зюкин, - сказал московский помощник с 
характерным "аканьем", заметив мое неудовольствие. - Печальнее всего то, что вместо 
обещанного Малого Николаевского дворца в Кремле вам определен для проживания Эрмитаж, что 
в Нескучном саду.
       Помощника звали Корнеем Селифановичем Сомовым, и на первый взгляд он мне не 
показался: какой-то неблагообразно лопоухий, тощий, кадыкастый. Сразу видно, что человек 
достиг пика своей карьеры и дальше ему хода не будет, так и просидит до пенсии в 
московском захолустье.
       - Что за Эрмитаж такой? - нахмурился я.
       - Красивый дом, с превосходным видом на Москву-реку и город. Стоит в парке и 
близок от Александрийского дворца, где перед коронацией поселится высочайшая чета, но... 
- Сомов развел длинными руками. - Ветх, тесен и с привидением. - Он коротко хихикнул, 
однако, видя по моему лицу, что я к шуткам не расположен, стал объяснять. - Дом построен 
в середине прошлого столетия. Когда-то принадлежал графине Чесменской - той самой, 
знаменитой богачке и сумасбродке. Вы, господин Зюкин, про нее наверняка слыхали. 
Некоторые говорят, что Пушкин писал свою Пиковую Даму с нее, а вовсе не со старой княгини 
Голицыной.
       Я не люблю, когда слуги щеголяют начитанностью, и ничего на это не сказал, лишь 
кивнул.
       Очевидно, Сомов не понял причины моего неудовольствия, потому что продолжил с еще 
большей витиеватостью:
       - Согласно преданию, в царствование Александра Первого, когда всё общество играло 
в новомодную игру лото, графиня сыграла с самим Нечистым и поставила на кон свою душу. 
Служители рассказывают, что иногда безлунными ночами по коридору проходит белая фигура в 
чепце и постукивает камешками в мешке.
       Сомов снова хихикнул, как бы давая понять, что сам он, будучи человеком 
просвещенным, в подобную чушь не верит. Однако я отнесся к этому известию с полной 
серьезностью, потому что всякий служитель, в особенности если он, подобно мне, 
принадлежит к старинной дворцовой династии, знает, что призраки и привидения существуют 
на самом деле и шутить как с ними, так и о них - занятие глупое и безответственное. Я 
спросил, делает ли привидение старой графини что-нибудь злое кроме постукивания 
костяшками. Сомов ответил, что нет, за без малого сто лет ни в каких иных каверзах 
привидение замечено не было, и я успокоился. Ладно, пусть себе ходит, нестрашно. Вот у 
нас в Фонтанном дворце водится призрак камер-юнкера Жихарева, писаного красавца и 
несостоявшегося фаворита Екатерины Великой, отравленного князем Зубовым. Что там графиня 
в чепце! Этот жилец (или, правильнее сказать, нежилец!) ведет себя самым непристойным 
образом: в темноте щиплет дам и прислугу, а особенно распоясывается накануне Ивана 
Купалы. Августейших особ, правда, касаться не дерзает - все-таки камер-юнкер. Или вот в 
Аничковой призрак смольнинской институтки, якобы совращенной государем Николаем 
Павловичем и после наложившей на себя руки. Ночью просачивается сквозь стены и роняет 
холодные слезы на лицо спящим. То-то приятно от ледяной слезы проснуться и увидеть перед 
собой этакий страх.
       В общем, привидением меня Сомов не испугал. Хуже оказалось то, что дом и в самом 
деле оказался очень тесен и лишен многих необходимых удобств. Неудивительно - с тех пор 
как это владение полвека назад было выкуплено у графов Чесменских Дворцовым управлением, 
в нем ничего не обновляли.
       Я прошелся по этажам, прикидывая, что нужно сделать в первую очередь. Следовало 
признать, что с основными приготовлениями Сомов справился неплохо: мебель была 
расчехлена, всё сияло чистотой, в спальнях стояли свежие цветы, рояль в большой гостиной 
звучал исправно.
       Освещение меня огорчило - оно было даже не газовое, а вовсе допотопное, масляное. 
Эх, мне бы хоть недельку - я развернул бы в подвале маленькую электростанцию, провел бы 
провода, и дворец принял бы совсем иной вид. А то что же при масляном освещении 
сумерничать. У нас в Фонтанном такое было лет тридцать назад. Выходило, что понадобится 
фонарщик, который будет заливать масло в лампы - они были английской работы, с часовым 
заводом на сутки.
       Кстати о часах. Я насчитал в доме девятнадцать напольных и настенных, и все шли 
вразнобой. Решил, что часы заведу сам - это дело требует аккуратности и точности. Хороший 
дом, содержащийся в идеальном порядке, всегда видно по тому, одинаковое ли время в нем 
показывают часы в разных комнатах. Это вам скажет любой опытный дворецкий.
       Телефонный аппарат я обнаружил только один, в прихожей, и велел провести еще две 
линии: одну в кабинет Георгия Александровича и другую ко мне в комнату, поскольку 
наверняка придется без конца переговариваться с Александрийским дворцом, 
генерал-губернаторским домом и Дворцовым управлением.
       Но предварительно следовало решить, кого куда поселить, и над этим пришлось 
основательно поломать голову.
       В доме на обоих этажах насчитывалось всего-навсего восемнадцать комнат. Просто не 
представляю, как бы все разместились, если бы с нами была великая княгиня с остальными 
детьми и двором. Сомов рассказал, что семье великого князя Николая Константиновича на 
восемь августейших особ и четырнадцать человек свиты, не считая прислуги, выделили 
особнячок в пятнадцать комнат, так что придворным пришлось селиться по трое, а то и по 
четверо, слуг же и вовсе разместили над конюшней! Ужасно, хоть Николай Константинович по 
старшинству и ниже Георгия Александровича на две ступени.
       Некстати было то, что его высочество пригласил на коронацию своего приятеля лорда 
Бэнвилла, который ожидался с берлинским поездом ближе к вечеру. Англичанин, слава богу, 
был холост, но все равно следовало оставить для него две комнаты: самому лорду и его 
дворецкому. И тут уж не приведи господь опростоволоситься. Знаю я этих английских 
батлеров, они баре почище своих лордов. Особенно мистер Смайли, который состоял при его 
светлости. Надутый, чваный - достаточно я налюбовался на него в прошлом месяце в Ницце.
       Итак, бельэтаж я отвел для августейшей фамилии. Две комнаты окнами на парк и 
царский дворец Георгию Александровичу - это будет спальня с кабинетом. На балкон 
поставить кресло, столик и коробку с сигарами; на окно, выходящее в сторону 
Александрийского дворца, пристроить подзорную трубу, чтобы его высочеству было удобнее 
наблюдать за окнами венценосного племянника. Ксении Георгиевне - светлую комнату с видом 
на реку, это ей понравится. Рядом - горничную Лизу. Павла Георгиевича в мезонин, он любит 
быть на отдалении от прочих членов семьи, опять же туда ведет отдельная лестница, что 
удобно для поздних возвращений. Эндлунга - по соседству, в бывший чулан. Невелика птица. 
Перенести кровать, на стену ковер, на пол медвежью шкуру, и не видно будет, что чулан. 
Маленького Михаила Георгиевича - в просторную комнату окнами на восток. В самый раз для 
детской. И рядом очень славное помещеньице для мадемуазель Деклик. Я распорядился 
поставить туда букет колокольчиков, это ее любимые цветы. Последнюю из комнат бельэтажа 
отвел под малую гостиную для мирного досуга в кругу семьи, если, конечно, в эти 
сумасшедшие дни выдастся хоть один свободный вечер.
       Внизу два самых больших помещения естественным образом превратились в главную 
гостиную и столовую, две комнаты поприличней я приготовил для англичан, одну взял себе 
(маленькую, но расположенную в стратегически важном месте, под лестницей), ну а уж прочей 
прислуге пришлось устраиваться по нескольку человек. A la guerre comme a la guerre или,