говоря по-русски, в тесноте, да не в обиде.
       В целом получилось лучше, чем можно было бы ожидать.
       Дальше начались хлопоты по распаковке багажа: платий, мундиров и костюмов, 
столового серебра, тысячи всяких мелких, но совершенно необходимых вещиц, при помощи 
которых любой сарай можно превратить в приличное и даже уютное пристанище.
       Пока московские носили сундуки и коробки, я присматривался к каждому, чтобы 
определить, кто чего стоит и на каком месте может быть использован с наибольшей пользой. 
Главный талант любого начальствующего лица состоит именно в этом: определить сильные и 
слабые стороны каждого из подчиненных с тем, чтобы использовать первые и оставлять 
нетронутыми вторые. Долгий опыт руководства большим штатом работников научил меня, что 
людей вовсе бездарных, ни к чему не способных, на свете очень мало. Любому человеку можно 
сыскать применение. Когда кто-нибудь в нашем клубе жалуется на никчемность лакея, 
официанта или горничной, я про себя думаю: эх, голубчик, плохой ты дворецкий. У меня все 
слуги со временем становятся хороши. Надо чтобы каждый любил свою работу - вот и весь 
секрет. Повар должен любить стряпню, горничная - делать из беспорядка порядок, конюх - 
лошадей, садовник - растения.
       Высшее искусство настоящего дворецкого - досконально разобраться в человеке, 
понять, что он любит, ибо, как ни странно, большинство людей не имеют ни малейшего 
понятия, к чему у них склонность и в чем их дар. Бывает, приходится пробовать и так, и 
этак, прежде чем нащупаешь.
       Тут ведь дело не только в работе, хотя и это, конечно, важно. Когда человек 
занимается любимым делом, он доволен и счастлив, а если все слуги в доме покойны, 
радостны и приветливы, от этого возникает совершенно особенная обстановка, или, как 
теперь говорят, атмосфера.
       Нужно непременно поощрять и награждать подчиненных - но в меру, не просто за 
добросовестное исполнение обязанностей, а за особенное усердие. Наказывать тоже 
необходимо, но только справедливо. При этом следует доходчиво объяснять, за что назначено 
наказание и, разумеется, оно ни в коем случае не должно быть унизительным. Еще раз 
повторю: если подчиненный не справляется со своей работой - виноват в этом начальник. У 
меня в Фонтанном сорок два человека, в Царском четырнадцать, и еще в Крыму двадцать три. 
И все на своем месте, уж можете мне поверить. Сам Пантелеймон Кузьмич, дворецкий его 
высочества великого князя Михаила Михайловича-старшего, не раз говорил мне "Вы, Афанасий 
Степанович, настоящий психолог". И не гнушался у меня совета спросить в особенно трудных 
случаях. Например, в позапрошлый год в Гатчинском дворце попал к нему в штат один младший 
лакей - слов нет, до чего бестолковый. Помучился с ним Пантелеймон Кузьмич, побился, и 
попросил меня присмотреться: дубина из дубин, говорит, а прогнать жалко. Я взял парня - 
захотелось блеснуть. В столовой оказался негоден, в гардеробной тоже, в кухне тем более. 
Одним словом, как говорят в народе, крепкий орех. А как-то раз гляжу - сидит он во дворе 
и через осколок стекла на солнце смотрит. Стало мне любопытно. Остановился, наблюдаю. И 
так он с этим стеклышком возился, будто ему достался какой бриллиант бесценный. То 
подышит на него, то рукавом потрет. Здесь меня и осенило. Поручил ему в доме стекла 
протирать - и что вы думаете? Засияли мои окна, как горный хрусталь. И подгонять парня не 
нужно было, так с утра до вечера и полировал стеклышко за стеклышком. Теперь он лучший 
мойщик окон во всем Петербурге, у Пантелеймона Кузьмича дворецкие на него в очередь 
записываются. Вот что значит нашел человек свое призвание.
       Только я завел в доме часы, только слуги вынесли из последней коляски последнюю 
шляпную коробку, как пожаловали английские гости, и тут меня ожидал пренеприятный сюрприз.
       Оказывается, лорд Бэнвилл привез с собой друга, некоего мистера Карра.
       Самого лорда я отлично запомнил по Ницце - он нисколько не переменился: с гладким 
пробором посередь темени, при монокле, тросточке и с сигарой в зубах, на указательном 
пальце перстень с большим бриллиантом. Одет как всегда безукоризненно, истинный образчик 
британского джентльменства. В черном, идеально отутюженном смокинге (это с поезда-то!), в 
черном атласном жилете и белейшем, туго накрахмаленном воротничке. Едва спрыгнув с 
подножки, откинул голову назад и громко заржал по-лошадиному, чем очень напугал 
вертевшуюся неподалеку горничную Лизу, а меня ничуть не удивил. Мне было известно, что 
его светлость - заядлый лошадник, полжизни проводит в стойле, понимает конский язык и 
чуть ли даже ни может на нем объясняться. Во всяком случае, так рассказывал Георгий 
Александрович, познакомившийся с лордом Бэнвиллом в Ницце на бегах.
       Оторжавшись, его светлость протянул руку и помог выйти из кареты еще одному 
джентльмену, которого представил как своего дорогого друга мистера Карра. Это был субъект 
в совершенно ином роде, каких в наших краях, пожалуй, и не встретишь.
       Волосы удивительного соломенно-желтого цвета - сверху прямые, а на краях загнутые, 
чего, казалось бы, и в природе не бывает. Лицом бел и гладок, на щеке круглая ровная 
родинка, похожая на бархатную мушку. Сорочка у друга его светлости была не белая, а 
голубая - такой я еще не видывал. Сюртук пепельно-голубой, жилет лазурный в золотую 
крапинку, в петлице гвоздика совершенно синего цвета. Особенно же мне бросились в глаза 
необычайно узкие штиблеты с перламутровыми пуговками и лимонно-желтыми гамашами. Странный 
человек осторожно ступил на брусчатку, грациозно потянулся, и на его тонком, кукольном 
личике появилось капризно-жеманное выражение. Внезапно взгляд мистера Карра упал на 
швейцара Трофимова, дежурившего на крыльце. Трофимов, как я уже имел возможность 
удостовериться, был непроходимо глуп и ни на какую иную должность кроме привратницкой не 
годен, но смотрелся представительно: ростом в сажень, плечист, круглоглаз и с густой 
черной бородой. Английский гость приблизился к Трофимову, который, как и положено, стоял 
истукан истуканом, посмотрел на него снизу вверх, зачем-то подергал за бороду и сказал 
что-то по-английски высоким, мелодичным голосом.
       Пристрастия лорда Бэнвилла прояснились еще в Ницце, так что Екатерина Иоанновна, 
особа строгих правил, не пожелала с ним и знаться, но Георгий Александрович, будучи 
человеком широких взглядов (к тому же, заметим мимоходом, слишком хорошо знакомым с 
подобными господами по светскому кругу общения) находил пристрастие лорда к женоподобным 
грумам и румяным лакеям забавным. "Прекрасный собеседник, отличный спортсмен и истинный 
джентльмен", - так сказал он мне, поясняя, почему счел возможным пригласить Бэнвилла в 
Москву (тогда уже стало ясно, что Екатерина Иоаниовна на коронацию не едет).
       Неприятным сюрпризом для меня стало не то, что его светлость привез с собой свою 
очередную пассию - в конце концов мистер Карр выглядел как человек из общества - причина 
моего расстройства объяснялась проще: куда поместить еще одного гостя? Даже если они 
будут ночевать в одной комнате, все равно из соблюдения приличий придется выделить 
второму англичанину отдельную спальню. Я немного подумал, и сразу нашлось решение: 
московских слуг, за исключением Сомова, переселить на чердак, что над конюшней. За счет 
этого освободятся две комнаты, одну отдам англичанину, а другую великокняжескому повару 
мэтру Дювалю, а то он разобижен.
       - Где господин Смайли? - спросил я лорда Бэнвилла по-французски про его 
дворецкого, поскольку нужно было дать ему необходимые пояснения.
       Как и большинство воспитанников дворцового ведомства, я с детства обучен 
французскому и немецкому, но не английскому. Это в последние годы двор заметно 
энглизировался, и мне все чаще приходится жалеть о недостатке своего образования, а в 
прежние времена английский считался языком неизысканным и для нашей службы необязательным.
       - Он уволился, - ответил милорд по-французски же и неопределенно махнул рукой. - А 
мой новый дворецкий Фрейби там, в карете. Читает книгу.
       Я подошел к экипажу. Слуги споро разгружали багаж, а на бархатном сиденье, закинув 
ногу на ногу, сидел полнолицый господин очень важного вида. Он был лыс, густобров, с