но ужасно хотелось есть. До завтрака оставалось еще целых пятьдесят минут, но Ренате 
терпения было не занимать, а скучать она просто не умела. По утрам сон покидал ее также 
стремительно, как накатывал по вечерам - она просто клала голову на сложенные бутербродом 
ладони, и в следующую секунду уже видела какой-нибудь приятный и веселый сон.
       Мурлыкая легкомысленную песенку про бедную Жоржет, влюбившуюся в трубочиста. 
Рената совершила утренний туалет, протерла свежее личико настойкой лаванды, а потом 
быстро и ловко причесалась: надо лбом взбила челочку, густые каштановые волосы затянула в 
гладкий узел, а по вискам пустила две завитушечки. Получилось как раз то что надо - 
скромненько и миленько. Выглянула в иллюминатор. Все то же: ровный окаем канала, желтый 
песок, белые глинобитные домики жалкой деревушки. Будет жарко. Значит, белое кружевное 
платье, соломенная шляпка с красной лентой и не забыть зонтик - после завтрака 
непременный моцион. Впрочем, с зонтиком таскаться было лень. Ничего, кто-нибудь принесет.
       Рената с видимым удовольствием покрутилась перед зеркалом, встала боком, натянула 
платье на животе. По правде говоря, смотреть пока особенно было не на что.
       На правах беременной пришла к завтраку раньше положенного официанты еще накрывали. 
Рената немедленно велела подать ей апельсинового сока, чаю, рогаликов с маслом и всего 
остального. Когда появился первый из соседей по столу - толстый мсье Гош, тоже ранняя 
пташка, - будущая мать уже справилась с тремя рогаликами и подбиралась к омлету с 
грибами. Завтрак на "Левиафане" подавали не какой-нибудь континентальный, а самый 
настоящий английский: с ростбифом, яичными изысками, пудингом и кашей. Французскую часть 
консорциума представляли только круассаны. Зато за обедом и ужином в меню безраздельно 
властвовала французская кухня. Ну не почки же с бобами подавать в салоне "Виндзор"?
       Первый помощник капитана явился, как всегда, ровно в девять.
       Заботливо осведомился о самочувствии мадам Клебер. Рената соврала, что спала плохо 
и ощущает себя совершенно разбитой, а все из-за того, что плохо открывается иллюминатор и 
душно. Лейтенант Ренье переполошился, обещал, что лично наведается и устранит 
неисправность. Яиц и ростбифа он не ел придерживался какой-то мудреной диеты и питался в 
основном зеленью. Рената его за это жалела.
       Потихоньку подтянулись остальные. Разговор за завтраком обычно получался вялый - 
те, кто постарше, еще не пришли в себя после скверно проведенной ночи; молодые же пока не 
вполне проснулись. Потешно было наблюдать, как стервозная Кларисса Стамп обхаживает 
заику-дипломата. Рената покачала головой: надо же выставлять себя такой дурой. Ведь он 
тебе, милочка, в сыновья годится, даром что с импозантной проседью. По зубам ли стареющей 
жеманнице этакий красавчик?
       Самым последним пришел рыжий Псих (так Рената называла про себя английского 
баронета). Космы торчат, глаза красные, уголок рта подергивается - жуть и ужас. Но мадам 
Клебер его ничуточки не боялась, а при случае не упускала возможности слегка 
позабавиться. Вот и сейчас она с невинно-ласковой улыбкой протянула Психу молочник. 
Милфорд-Стоукс (ну и имечко), как и предполагалось, брезгливо, отодвинул свою чашку. 
Рената знала по опыту, что теперь он к молочнику не притронется, будет пить кофе черным.
       - Что это вы шарахаетесь, сударь? - дрогнув голосом, пролепетала она. - Не 
бойтесь, беременность не заразна. - И закончила уже безо всякой дрожи. - Во всяком случае 
для мужчин.
       Псих метнул в н испепеляющий взгляд, разбившийся о встречный лучистый и 
безмятежный. Лейтенант Ренье спрятал ладонью улыбку, рантье хмыкнул. Даже японец, и тот 
улыбнулся Ренатиной выходке. Правда, этот мсье Аоно все время улыбается, даже и безо 
всякого повода. Может, у них, у японцев, улыбка вообще означает не веселость, а 
что-нибудь совсем другое.
       Например, скуку или отвращение.
       Отулыбавшись, мсье Аоно отмочил свою обычную штуку, от которой соседей по столу с 
души воротило: достал из кармана бумажную салфеточку, громко в нее высморкался, скомкал и 
аккуратненько уложил мокрый комок на краешек своей грязной тарелки. Любуйся теперь на эту 
икэбану. Про икэбану Рената прочла в романе Пьера Лота и запомнила звучное слово. 
Интересная идея - составлять букеты не просто так, а с философским смыслом. Надо бы 
как-нибудь попробовать.
       - Вы какие цветы любите? - спросила она доктора Труффо.
       Тот перевел вопрос своей кляче, потом ответил:
       - Анютины глазки.
       И ответ тоже перевел: pansies.
       - Обожаю цветы! - воскликнула мисс Стамп (тоже еще инженю выискалась). - Но только 
живые. Люблю гулять по цветущему лугу! У меня просто сердце разрывается, когда я вижу, 
как бедные срезанные цветы вянут и роняют лепестки! Поэтому я никому не позволяю дарить 
себе букетов. - И томный взгляд на русского красавчика.
       Жалость какая, а то все так и забросали бы тебя букетами, подумала Рената, вслух 
же сказала:
       - По-моему, цветы - это венцы Божьего творения, и топтать цветущий луг я почитаю 
за преступление.
       - В парижских парках это и считается преступлением, - изрек мсье Гош,- Кара - 
десять франков. И если дамы позволят старому невеже закурить трубку, я расскажу вам одну 
занятную историйку на эту тему.
       - О, дамы, проявите снисходительность! - вскричал очкастый индолог Свитчайлд, 
тряся бороденкой а-ля Дизраэли. - Мсье Гош такой великолепный рассказчик!
       Все обернулись к беременной Ренате, от которой зависело решение, и она с намеком 
потерла висок. Нет, голова нисколечки не болела - просто Рената тянула приятное 
мгновение. Однако послушать "историйку" ей тоже было любопытно, и потому она с жертвенным 
видом кивнула:
       - Хорошо, курите. Только пусть кто-нибудь обмахивает меня веером.
       Поскольку стервозная Кларисса, обладательница роскошного страусиного веера, 
сделала вид, что к ней это не относится, отдуваться пришлось японцу.
       Гинтаро Аоно уселся рядом и так усердно принялся размахивать у страдалицы перед 
носом своим ярким веером с бабочками, что через минуту Ренату и в самом деле замутило от 
этого калейдоскопа. Японец получил реприманд за излишнее рвение.
       Рантье же вкусно затянулся, выпустил облачко ароматного дыма и приступил к 
рассказу:
       - Хотите верьте, хотите не верьте, но история подлинная. Служил в Люксембургском 
саду один садовник, папаша Пикар. Сорок лет поливал и подстригал цветочки, и до пенсии 
ему оставалось всего три года. Однажды утром вышел папаша Пикар с лейкой, видит - на 
клумбе с тюльпанами разлегся шикарный господин во фраке. Раскинулся на раннем солнышке, 
разнежился.
       Видно, из ночных гуляк - кутил до рассвета, а до дома не добрался, сомлел.
       - Гош прищурился, обвел присутствующих лукавым взглядом. - Пикар, конечно, осерчал 
- тюльпаны-то помяты - и говорит: "Поднимайтесь, мсье, у нас в парке на клумбе лежать не 
положено! За это штраф берем, десять франков".
       Гуляка глаз приоткрыл, достал золотую монету. "На, говорит, старик, и оставь меня 
в покое. Давно так славно не отдыхал". Ну, садовник монету принял, а сам не уходит. 
"Штраф вы уплатили, но оставить вас тут я права не имею. Извольте-ка подняться". Тут 
господин во фраке и второй глаз открыл, однако вставать не торопится. "Сколько ж тебе 
заплатить, чтоб ты мне солнце не заслонял? Плачу любую сумму, если отвяжешься и дашь 
часок подремать".
       Папаша Пикар в затылке почесал, прикинул что-то в уме, губами пошевелил.