рожами и еще один мордатый (надо думать, тот, что с левольвером дрых). Только калеки 
безногого не хватало.
       Князь квартировал в нумерах "Казань" в самом конце колидора, по которому Сеньку 
давеча водили. От комнаты с опоганенным иконостасом, где Очко свои ножички кидал, еще 
малость пройти, за угол повернуть, и там горница со спальней. Спальню-то Скорик видал 
только через приоткрытую дверь (ну, спальня как спальня: кровать, цветным покрывалом 
прикрытая, на полу кистень валяется - шипастое стальное яблоко на цепке, а больше ничего 
не разглядишь), а вот горница у Князя была знатная. Во весь пол персидский ковер, 
пушистый до невозможности, будто по моху лесному ступаешь; по-вдоль стен сундуки резные 
(ух, поди, в них добра-то!); на широченном столе в ряд бутылки казенной и коньяку, чарки 
серебряные, обгрызенный окорок и банка с солеными огурчиками. Князь в эту банку то и дело 
пятерней залезал, вылавливал огурцы попупыристеи и хрустел - смачно, у Сеньки аж слюнки 
текли. Рожа у фартового была хоть и красивая, но немножко мятая, опухшая. Видно, сначала 
много пил, а потом долго спал.
       Князь вытер руку о подол шелковой, навыпуск, рубахи. Снова взял записку.
       - Что она, одурела? Будто не знает, что у меня полна колода. Я - король, так?
       Он загнул палец, а Очко сказал:
       - У тебя скоро титулов, как у государя императора, будет. По имени ты Князь, 
по-деловому король, а скоро еще и тузом станешь. Милостью Божией Туз Всемосковский, 
Король Хитровский, Князь Запьянцовский.
       Про "запьянцовского" Сеньке шибко дерзко показалось, но Князю шутка понравилась - 
заржал. Остальные тоже погоготали. Сам-то Скорик не допер, в чем потеха, но на всякий 
случай тоже улыбнулся.
       - Когда стану туз, тогда другой балак пойдет. - Князь бумажку на стол положил, 
принялся дальше перстнястые пальцы загибать. - Дамой у меня Смерть, так? Ты, Очко, - 
валет. Сало - десятка, Боцман - девятка, Авось - восьмерка, Небось - семерка. Огольца 
этого кроме как шестеркой не возьмешь, так у меня и шестерка имеется. А, Килька?
       - Ну, - ответил давешний паренек.
       Теперь Сенька понял, о чем толкует Князь. Пацаны рассказывали, что у настоящих 
деловых, кто по законам живет, шайка "колодой" называется, и в каждой колоде свой 
кумплект. Кумплект - это восемь фартовых, каждый при своем положении. Главный - "король"; 
при нем маруха, по-деловому "дама"; потом "валет" - вроде как главный помощник; ну и 
прочие бойцы, от десятки до шестерки. А больше восьми человек в шайке не держат, так уж 
исстари заведено.
       Оглянулся на длинноволосого Очка с особенным почтением. Ишь ты, валет. Валет - он 
мало того, что правая рука у короля, он еще в колоде обыкновенно по мокрому делу первый. 
Оттого, верно, и прозвание "валет", что людей валит.
       - Вакансий не наличествует, - сказал Очко, как всегда, мудрено, но Скорик понял: 
свободных местов в шайке нету, вот он о чем.
       Однако, странное дело, Князь недоростка в шею не гнал. Всё стоял, затылок чесал.
       - Две шестерки - что это за колода будет? Как на это Обчество скажет? - вздохнул 
Князь. - Ох, Смерть-Смертушка, что ты со мной делаешь...
       И по этому его вздыханию дошло вдруг до Сеньки, что ворчать-то Князь ворчит, а 
Смерти ослушаться робеет, хоть собою и герой. Ободрился Скорик, плечи расправил, стал на 
фартовых уже и вправду без опаски поглядывать: решайте, мол, сами эту закавыку, а мое 
дело маленькое. Со Смерти спрос.
       - Ладно, - приговорил Князь. - Как тебя? Скорик? Ты, Скорик, покрутись пока так, 
без масти. Там видно будет, куда тебя.
       Сенька от счастья даже зажмурился. Пускай без масти, а всё равно он теперь 
настоящий фартовый, да не просто, а из самой что ни есть первейшей на всю Москву шайки! 
Ну Проха, ну Михейка, полопаетесь! А как доля от хабара пойдет, можно будет Ташку в 
марухи взять, чтоб не валялась со всякими. Пускай сидит себе дома, подрастает, цветки 
свои раскладывает.
       Князь махнул рукой на стол, все кроме Очка себе налили - кто водки, кто коньяку, 
стали пить. Сенька тоже коричневого пойла хлебнул, чтоб попробовать (дрянь оказалась, 
хуже самогонки). Хоть и голодный был, но ветчины не взял ни кусочка - надо себя было с 
самого начала правильно поставить: не голодаец какой-нибудь, а тоже с понятием пацан, не 
на помойке подобран. Держался в сторонке, с деликатностью, смотрел и слушал, в разговор 
не встревал, ни Боже мой. Да и деловые на него не смотрели, что им малолеток. Только 
Килька пару раз глянул. Один раз так просто, второй раз подмигнул. И на том спасибо.
       А Князь стал двойняшам, которые семерка с восьмеркой, про Смерть рассказывать.
       "Вы, говорит, Авось с Небосем, у нас недавно, еще не знаете, что это за баба. 
Видеть-то, конечно, видели, только этого мало. Вот я вам расскажу, как ее добывал, тогда 
поймете. Когда прежний ее хахаль, Яшка Костромской, каши свинцовой покушал и она 
свободная стала, начал я к ней подкатывать. Давно уж глаз на нее пялил, но при живом Яшке 
не насмаливался. Он от Обчества в большом уважении состоял, а я что тогда был - 
гоп-стопник. Ни колоды, ни хазы хорошей, по-мокрому не хаживал, больших дел не делал. 
Тоже, конечно, на Хитровке не из последних был, но куда мне до Яши Костромского? Только 
думаю: всю землю зубами изгрызу, а эта краля моя будет. Первый раз тогда кассу ссудную 
взял, сторожа кистенем угостил. Заговорили обо мне, хрусты у меня завелись не копеечные. 
Стал слать ей подарки: золота, да фарфоров разных, да шелка японского. Она мне все 
обратно отсылает. Приду - гонит, даже говорить не желает.
       Я терплю, понимаю - мелковат я пока для Смерти.
       Ладно. Вагон почтовый подломил, тут уж двоих насмерть положил. Взял сорок тыщ.
       Заявился к ней с хором цыганским, ночью. Псам из Мясницкого участка пятьсот рублей 
отвалил, чтоб не мешались. Под дверь коробку атласную поклал, в коробке брошь 
бриллиантовая, вот такущая.
       И что? Цыгане с цыганками охрипли, подметки все оттоптали, а она дверь не открыла, 
даже в окно не выглянула.
       Ну, думаю, какого тебе еще рожна надо? Не денег, не подарков - это ясно. Тогда 
чего же?
       Удумал с другого бока зайти. Знал, что Смерть ребятню жалеет. В Марьинский приют, 
что для хитровских сирот, деньги шлет, одежу, сласти всякие. Ей раз Яшка-конокрад сотню 
золотых империалов в корзине с фиалками поднес, так она, полоумная, цветки себе оставила, 
а деньги приютским сестрам отдала, чтоб баню выстроили.
       Ага, прикидываю. Мытьем не взял, так катаньем достану.
       Купил пуд шоколаду, самого что ни на есть швейцарского, три штуки голландского 
полотна на рубашки, еще бязи на бельишко. Лично отвез, передал матери Манефе. Нате, мол, 
от Князя сироткам в угощение".
       Здесь мордатый, десятка, в Князев рассказ встрял, хмыкнул:
       - Ага, знатно угостил, помним.
       Князь на него шикнул.
       "Ты, говорит, Сало, вперед сказа не встревай. Ну что? Являюсь к Смерти этаким 
гоголем - посмотреть, не будет ли ко мне от нее какой перемены. Вот тогда она мне дверь 
открыла, только лучше б не открывала. Вышла, глаза сверкают. Чтоб духу твоего не было, 
кричит. Не моги ко мне близко подходить, и еще по-всякому. В тычки за порог вышибла, за 
мои-то старания... Сильно я тогда обиделся. Так запил - неделю будто в дыму был. И 
обидней всего мне, пьяному, вспоминалось, как я на свои кровные шоколад этот паскудный 
покупал и сукнецо в лавке щупал - хорошего ли сорта".
       - Ну, сукнецо тебе, положим, задаром поднесли, - снова вставил Сало.