А Князь:
       "Не в том дело. За старание свое обидно. Нет, думаю, шалишь. Негладко выходит. 
Хрен вам, а не полотно с шоколадом. Ночью перелез через приютский забор, окно высадил, 
дверь в кладовку ихнюю выбил и давай крушить. Шоколад весь на пол высыпал, ногами 
утоптал. Полотно пером чуть не в нитки покромсал - носите на здоровьице. Бязь всю 
порезал. И еще покрушил, чего там у них было. Сторож на шум влез. Ты что, орет, гад, 
делаешь, сирот бездолишь! Ну, я и его пером прямо в сердце щекотнул, так юшка мне на руку 
и брызнула... Иду из кладовки весь в кровище, нитки с меня свисают, рожа от шоколада 
черная, как у арапа. Навстречу сама мать Манефа, со свечкой. Ну, я и ее - так уж, заодно. 
Все равно, думаю, душу свою погубил. И кляп с ней, с душой и с жизнью вечной. Без Смерти 
мне вовсе никакой жизни не надо..."
       - Да, - кивнул Сало. - После на всю Москву шуму было. Хоть ты и пьяный был, а не 
наследил и свидельщиков не оставил. Со временем узнали, конечно, что это ты погулял, а 
доказать им нечем было.
       Князь усмехнулся.
       "Главное, что наши всё сразу прознали и Смерти донесли. Я как из приюта вернулся, 
два дня без просыпу дрых. А как в себя пришел - дают мне записочку от нее, от Смерти 
"Приходи, мой будешь" - так и было написано. Вот она какая, Смерть. Поди, пойми ее".
       Сенька рассказ выслушал в оба уха, жадно, и потом голову ломал, как эту историю 
разъяснить, но так и не разъяснил.
       В тот день, правда, долго голову ломать времени не было - столько всего 
приключилось.
       После того как Князь свой приговор объявил про Сеньку и угостил колоду 
водкой-коньяком, Килька повел новичка к себе (была у него недалеко от входа каморка за 
ситцевой занавесочкой).
       Оказался душа-парень, без форсу, даром что сам с мастью, а Сенька вроде как с 
боку-припеку. Нос не драл, говорил попросту и много чего полезного порассказал, уже как 
своему, почти что затасованному.
       Ничё, сказал, Скорик, раз сама Смерть за тебя попросила, будешь в колоде, никуда 
не денешься. Может, кого из наших посадят или пришьют - тогда тебя в шестые возьмут, а я 
до семерки поднимусь. Ты меня держись, не пропадешь. И живи прямо тут. Вместе и храпеть 
веселей.
       (Похрапеть-то им на пару так и не довелось, но об этом после.)
       Про Князя и так всё было известно, про Смерть новенький тоже не меньше Килькиного 
знал, поэтому стал про остальных выспрашивать.
       Валета нашего, сказал Килька, все боятся, даже Князь себя с ним опасливо держит, 
потому как Очко припадочный. То есть так-то он тихий, спокойный, хоть и говорит всё время 
непонятно, стихами, но иногда попадет вожжа под хвост, и тогда ужас какой страшный 
делается, прямо Сатана. Сам он из господ, раньше студентом был, но почиркал там кого-то 
до смерти по марафетному делу и получил каторгу-пожизненку. Ты от него подальше держись, 
посоветовал Килька. Князь может и в харю, и даже насмерть прибить, но хоть ясно, с чего и 
за что, а этот бешеный.
       Следующий по колоде, Сало, оказался хохол, отсюда и кликалка. Нужный человек, 
большие знакомства среди иногородних сламщиков и перекупщиков имеет, весь хабар через 
него уходит и хрустом, то бишь денежками, возвертается.
       Про безногого Боцмана, девятку, Килька рассказал, что он и вправду прежде был 
флотским боцманом, самым геройским героем на всем Черном море. Как начнет про турку или 
морские плаванья рассказывать - заслушаешься. Ему на корабле котлом паровым ноги 
отдавило. Кресты у него, медали, пенсия геройская - шестнадцать целковых, но не тех 
кровей человек, чтоб тихо старость проживать. Ему куражу хочется, фарту да азарту. Он и 
доли из хабара своей никогда почти не берет, а у девятки доля немалая, не то что Килькина.
       Седьмой с восьмым братья-близнецы с Якиманки. Лихие ребята. Их Князю знакомый 
городовой из Первого Якиманского участка взять присоветовал. Сказал: страх до чего ребята 
отчаянные, жалко, если к большому делу не пристроятся, даром пропадут. А прозвали их 
Авось и Небось, потому что лихости в них больше, чем ума. Авось-то еще куда ни шло, 
оттого старшим поставлен, а Небось совсем шебутной. Вели ему Князь орла двуглавого со 
Спасской башни своровать - полезет, не задумается.
       А под конец Килька вздохнул, ладоши потер и говорит:
       - Ништо, сегодня на всех наших в деле посмотришь.
       - В каком деле? - У Скорика сердце так и сжалось - надо же, в самый первый день 
сразу на дело идти! - Бомбить кого будем?
       - Нет, бомбить что. Тут дело аховое. Стык нынче у Князя с Упырем.
       Сенька припомнил, как Очко про этот самый стык уже спрашивал.
       - А, это который в седьмом часу будет? И чего там? Это который Упырь, 
Котельнический?
       - Он. На московского туза с Князем метать будут. Понял? Сенька присвистнул. Вон 
оно что!
       Туз - это у фартовых навроде царя-государя, один на всю Москву. Раньше тузом 
Кондрат Семеныч был, большущий человек, вся Москва его трепетала. Говорили, правда, про 
Кондрат Семеныча разное. Что старый стал, ржавый, молодым ходу не дает. Кто и осуждал за 
то, что в богатстве проживает, и не на Хитровке, как тузу положено, а в собственном доме, 
на Яузе. И помер он не по-фартовому - от ножа, пули или в тюрьме. На пуховой перине дух 
испустил, будто купчина какой.
       Выходит, Обчество приговорило тузом одному из двух быть: Князю или Упырю.
       Про Князя ясно - орел крылатый. Стрелой вверх взлетел, такие дела делает - 
залюбуешься. Одним нехорош: больно шустро шагает и строптив. Килька сказал, "деды" 
опасаются - не задурил бы от такой власти.
       Другое дело Упырь. Он из давних, тихих, которые не летают, а по-белочьи вверх 
карабкаются. Дел за Упырем громких не водится, пальбы от его колоды не слыхать, а боятся 
его не меньше, чем Князя.
       Упырева колода не налетами промышляет, а делом новым, шума не терпящим: стрижет 
лабазников и лавочников. Таких деловых "доилыциками" прозвали. Хочешь, чтоб лавка цела 
была, чтоб врач санитарный не цеплялся и псы не трогали - плати доилыцику мзду и живи 
себе, торгуй. А кто не хотел платить, на себя надеялся или так, жадничал, с теми всякое 
случалось. Одного упрямого бакалейщика стукнули в темном переулочке сзади по башке, он и 
не видел кто. Упал, встать хочет, а не может - земля в глазах плывет. Вдруг глядит - на 
него лошадь с телегой едет, в телеге камни грудой, чем улицу мостят. Он кричит, руками 
машет, а возница будто не слышит. Лошадь-то бакалейщика копытами переступила, а тележные 
колеса прямо по ногам ему проехали, переломали всего. Теперь того бакалейщика в кресле на 
колесиках возят, и Упырю он платит исправно. А у другого, мороженщика, дочку-невесту так 
же вот подкараулили, мешок на голову натянули и попортили - да не один, а с полдюжины 
бугаев. Она теперь дома сидит, на улицу носа не кажет, и уже два раза из петли вынимали. 
А заплатил бы мороженщик, ничего бы с его дочкой не было.
       Но и Упырь не всем "дедам" по сердцу, объяснил Килька. Те, которые годами постарше 
и хорошо прежние времена помнят, не одобряют Упырева промысла. Раньше так кровососничать 
не заведено было.
       Короче, на сегодня назначен стык, чтоб Князь с Упырем сами меж собой разобрались, 
кто кому дорогу уступит.
       - Так порешат они друг друга! - ахнул Сенька. - Порежут, постреляют.
       - Нельзя, закон запрещает. Ребра поломают или башку кому пробьют, но не боле того.