- Валяй, гляди, - белозубо улыбнулся Авось (а может, Небось).
       Тут одна из дверей стала открываться. Он ее ногой захлопнул и как гаркнет:
       - Я те вылезу!
       Из-за двери заголосили:
       - Кто это там фулиганничает? Мне до клозету требуется!
       Авось заржал:
       - В портки пруди. А шуметь будешь - через дверь пальну.
       - Господи снятый, - ахнули за дверью. - Никак налет. Я ничего, ребята, я 
тихонечко. И засов скрежетнул.
       Авось снова загыгыкал (все-таки это, наверно, Небось был - у того вечно рот до 
ушей). Показал Сеньке левольвертом на приоткрытую дверь посреди колидора - там, мол.
       Скорик подошел, заглянул внутрь.
       Увидал двоих смуглых, узкоглазых, к стульям привязанных. Один был сильно старый, 
лет пятьдесят, с козлиной бороденкой, в хороших клетчатых штанах, в шелковой жилетке с 
золотой цепкой из кармашка. Надо думать, барышник. Другой молодой, без бороды и усов, в 
ситцевой рубахе навыпуск - не иначе приказчик.
       Князь похаживал между связанными, помахивал кистенем.
       Сенька пошире дверь открыл - а где Очко?
       Тот чудным делом занимался: пером своим, из трости вынутым (шпага называется) 
полосовал перину на кровати. От этого из кровати пух летел, перья.
       - Фантазии не хватает, - сказал Очко. - Куда же эти друзья степей могли портмоне 
припрятать? Князь чихнул - видно, пушинка в нос попала.
       - Ладно, Очко, не потей. - Остановился перед приказчиком, взял его левой рукой за 
волоса. - Сами расскажут. Как, желтомордый, побалакаешь? Или яблочка железного погрызешь?
       И помахал кистенем перед рожей приказчика (никакой не желтой, а белой-пребелой, 
будто мелом присыпанной).
       Очко, наоборот, железкой махать перестал, сыпанул на ноготь порошку (марафет, 
сообразил Сенька) и запрокинул голову. Скорик поморщился - сейчас еще пуще Князя 
расчихается, но Очко ничего, только зажмурился, а когда снова глаза открыл, они у него 
сделались мокрые и блестящие.
       Калмык-приказчик облизнул губы, такие же белые, как рожа, и говорит:
       - Не знаю я... Бадмай Кектеевич мне не сказывают.
       - Так-так, - кивнул Князь. Волоса приказчиковы выпустил, к купчине повернулся. - 
Что, козья борода? На куски тебя резать или скажешь?
       Барышник, похоже, был мужик тертый. Сказал спокойно, без дрожи:
       - Не дурак столько денег при себе держать. Нынче в рыночную контору ездил, в сейф 
заложил. Берите, что есть, и уходите. Часы вот золотые. И в бумажнике деньги есть. Вам 
хватит.
       Князь оглянулся на Очка. Тот стоял, улыбался чему-то. Подтвердил:
       - Верно. Есть на Конном рынке сейф, куда барышники на сохранение деньги кладут, 
чтоб не украли или чтоб самим не прогулять.
       Сенька приметил, как купец с приказчиком переглянулись, и Бадмай этот глазами 
куда-то вниз повел. Эге! У приказчика стул одной ножкой на половицу надавил, и 
приподнялась она одним краешком, торчит. Приказчик чуть подвинулся, половица на место и 
встала.
       Бумажник, о котором барышник говорил, на столе лежал, раскрытый. Князь достал 
кредитки, пошуршал.
       - Всю колоду из-за трех катек сгонял. От людей срам. У, змей косорылый.
       Шагнул к купцу и хрясь ему кулаком по скуле. У того голова мотнулась, но не 
закричал, не заплакал - крепкий.
       - Ладно, - сказал Князь, выдергивая у барышника из карманы часы - золотые, 
хорошие. - Благодари своего калмыцкого бога, что мошну тебе уберег. Идем, Очко.
       И уж к двери двинулись, а тут Сенька башку просунул и скромно так:
       - Дяденька Князь, дозвольте слово сказать.
       - Ты чего здесь? - нахмурился Князь. - Шухер? Сенька ему:
       - Шухера никакого нет, а только хорошо бы вы вон там, под полом проверили, а?
       И пальцем показал, где смотреть.
       Купец дернулся, прохрипел что-то непонятное - надо думать, забранился на своем 
наречии. Князь же на Сеньку глянул, потом на пол. Двинул приказчику в ухо, вроде и 
несильно, но тот завалился вместе со стулом, захныкал.
       Нагнулся Князь, пальцем подцепил половицу, вынул - под ней дырка в полу. Сунул 
руку.
       - Ага, - говорит.
       И достал лопатник большой, кожаный, а в нем хрустов - немеряно.
       Князь их пальцем перебрал.
       - Да тут три тыщи! - говорит. - Ай да шестой!
       Скорику, конечно, лестно. Посмотрел на Очка: как тот, восхищается?
       Только Очко Сенькой не восхищался и на лопатник не смотрел. Что-то с ним 
творилось, с Очком. Уже не улыбался и глаза стали не блестящие, а сонные.
       - Я поверил... - медленно сказал Очко, и всё его лицо заколыхалось, будто волнами 
пошло. - Я им, иудам, поверил! В глаза смотрели! И лгали! Мне - лгали?!
       - Да ладно тебе, не пыли, - махнул на него Князь, довольный находкой. - Тоже и у 
них свой интерес...
       Очко двинулся с места, бормоча:
       - Прощай, любезная калмычка... Твои глаза, конечно, узки, и плосок нос, и лоб 
широк, ты не лепечешь по-французски... - Хохотнул. - Узки-то узки...
       И вдруг скакнул - точь-в-точь как давеча, когда Ёшку проколол - и шпагой своей 
лежащему приказчику прямо в глаз, сверху вниз. Сенька услышал треск (это сталь черепуху 
насквозь проткнула и в пол вошла), охнул, зажмурился. А когда снова поглядел, Очко шпагу 
уже выдернул и с интересом смотрел, как с клинка стекает что-то белое, вроде творога.
       Приказчик бил по полу каблуками, разевал рот, но крику от него не было. На рожу 
ему Сенька взглянуть побоялся.
       - Ты чё, сдурел?! - рявкнул Князь. Очко ему в ответ, надрывно:
       - Я не сдурел. Мне тошно, что правды нет на свете!
       Чуть дернул кистью, в воздухе свистнуло, и шпага острием, самым кончиком, чикнула 
купца по горлу. Отлетел клок отсеченной бороды, и сразу брызнула кровь - густо, как вода 
из пожарной кишки.
       Сенька снова охнул, но глаза на этот раз закрыть не догадался. Видел, как купец 
рванулся со стула - да так, что ручные путы лопнули. Вскочил, а идти не может, ноги-то у 
него к стулу привязаны.
       Жизнь выхлестывала из барышника вишневыми струями, а он всё пытался удержать ее 
ладонями, запихнуть обратно, только ничего у него не выходило - кровь текла сквозь 
пальцы, и рожа у калмыка стала такая бессмысленная, жуткая, что Скорик заорал в голос и 
бросился вон из страшной комнаты.
       
       КАК СЕНЬКА СИДЕЛ В НУЖНОМ ШКАПУ
       
       В разумение стал приходить только на Арбате, когда совсем задохся от бега. Как 
вылетел из гостиницы "Славянская", не помнил, как по мосту бежал и потом через пустой 
Смоленский рынок - тоже.