Скорика упрашивать не пришлось - как сдуло его с дивана, даже на "мальца" не 
обиделся.
       Спросил испуганно:
       - Куда? В окошко?
       - Нет, открывать долго.
       Он - к одной из двух дверей, что белели рядышком одна от другой. Смерть говорит:
       - В ванную нельзя. Князь - чистюля, всегда первым делом идет руки мыть. Давай 
туда. - И на соседнюю показывает.
       Сеньке что - в печку бы горящую залез, только бы Князю не попасться. А тот уже 
снова стучит, громче прежнего.
       Влетел в комнатенку навроде чуланчика или даже шкапа, только всю белую, кафельную. 
У стены, прямо на полу, стояла большая фарфоровая ваза, тоже белая.
       - Чего это? - спросил Сенька. Она смеется:
       - Ватер-клозет. Нужник с водосливом.
       - А если ему по нужде приспичит? Она засмеялась пуще прежнего:
       - Да он раньше лопнет, чем при барышне в нужник пойдет. Он же Князь.
       Захлопнула дверь, пошла открывать. Сенька слышал, как она крикнула: "Ну иду, иду, 
ишь расстучался!"
       Потом голос Князя донесся:
       - Чего заперлась? Никогда же не запираешься?
       - Платок из прихожей стащили, залез кто-то ночью. Князь уж в горнице был.
       - Это кто-то чужой, залетный. Хитровские не насмелились бы. Ништо, скажу слово - 
вернут твой платок и вора сыщут, не зарадуется.
       - Да бог с ним, с платком. Старый совсем, выбросить хотела.
       Потом разговор поутих, зашелестело что-то, причмокнуло. Она сказала:
       - Ну здравствуй, здравствуй. Милуются, догадался Сенька. Князь говорит:
       - Пойду руки и рожу помою. Пыльный весь. Близко, за стеной, зашумела вода и лилась 
долго. Скорик тем временем огляделся в нужном шкапу.
       Над вазой труба торчала, сверху бак чугунный, а из него свисала цепь с бульбой на 
конце - для какой цели-надобности, непонятно. Но Скорику сейчас не до любопытствований 
было. Ноги бы унести, пока цел.
       А под потолком как раз окошко просвечивало - небольшое, но пролезть можно. Если на 
фарфор встать, за цепку ухватиться, после за бак, то вполне можно было дотянуться.
       Долго раздумывать не стал. Влез на вазу (ох, не треснула бы!), за цепь хвать.
       Ваза ничего, сдюжила, а вот цепь оказалась подлая: дернулась книзу и труба вдруг 
как заревет, как снизу вода хлынет!
       Скорик от ужаса чуть не сомлел.
       Смерть заглянула:
       - Ты что? - шепчет. - Очумел?
       А тут как раз дверь рядом стукнула - это Князь из ванной вышел. Ну Смерть 
повернулась, тоже вроде как дело сделала.
       Закрыла за собой дверь, плотно.
       Сенька еще какое-то время в себя приходил, за сердце держался. Потом, когда 
малость полегчало, сел рядом с вазой на корточки, стал думать, как это красавицы нужные 
дела справляют. Со стороны натуры посмотреть, вроде должны, но вообразить Смерть за таким 
занятием не было никакой возможности. Опять же куда здесь? Не в вазу ведь эту 
белоснежную? Из такой красотищи разве что кисель хлебать.
       Так и остался в сомнении. Вполне предположительно, что у особенных красавиц всё и 
устроено как-нибудь по-особенному.
       Пообвыкся немножко в шкапу сидеть - захотелось узнать, чего они там в горнице 
делают.
       Ухом к двери прижался, хотел послушать, да только слов было не разобрать. 
Потыкался туда-сюда и наконец на четвереньки пристроился, ухом к самому полу. Там, где 
под дверью щелочка, лучше всего слыхать было.
       Сначала ее голос донесся:
       - Сказано ведь - не в расположении я нынче баловаться.
       Он говорит:
       - А я те подарок принес, колечко яхонтовое. Она:
       - Туда положи, к зеркалу.
       Шаги. Потом снова Князь, зло {Сенька поежился):
       - Что-то ты редко в расположении бываешь. Другие бабы сами стелются, а ты будто 
ершика колючая.
       Она же - вот отчаянная:
- Не нравлюсь - проваливай, держать не стану. Он еще злее:
       - Ты сильно-то не гордись. Виноватая ты передо мной. Ты откуда Скорика этого 
сопливого взяла? Ох ты, Господи, сжался Сенька.
       - Чем же он тебе нехорош? - спросила Смерть. - Мне сказывали, он будто бы жизнь 
твою спас.
       - Парнишка-то он верткий, да больно жидок. Увидишь - скажи: кто к Князю в колоду 
попал, ход от меня только в два конца: или к псам на кичу, или в сыру землю.
       - Да что он сделал-то?
       - Утек.
       Она попросила:
       - Отпусти ты его. Моя ошибка. Я думала, он тебе сгодится, а он, видно, из другой 
глины слеплен.
       - Не отпущу, - отрезал Князь. - Всех видел, всё знает. Так и скажи: не объявится - 
сам сыщу и закопаю. Да хватит о пустом болтать. Я, Смерточка, прошлой ночью хороший слам 
взял, боле трех тыщ. А нынче еще больше возьму, наводку мне дали знатную. Синюхина 
знаешь, кал яку, что в Ерошенковских подвалах живет?
       - Знаю. Пропойца, чиновник бывший. Он, что ли, наводку дал? Князь смеется:
       - Не он дал. На него дали.
       - Да что с него, голого, взять? Еле жену-детей кормит.
       - Можно, Смертушка, еще как можно! Человечек один шепнул Салу, а Сало мне. Нашел 
каляка где-то под землей клад старинный, злата-серебра видимо-невидимо. Третий день 
казенную пьет, рыжиками да семгой заедает. Бабе своей платок купил, дитям сапожки. Это 
Синюхин-то, у которого больше гривенника за душой не бывало! Он Хасимке-сламщику денег 
древних, серебряных целую горсть продал и спьяну хвастал в "Каторге", что скоро съедет с 
Хитровки, будет как раньше на собственной квартере проживать, на белой скатерке разносолы 
.кушать. Потолкую нынче ночью с Синюхиным. Пускай своим счастьем поделится.
       Вдруг в комнате стало тихо, да не просто, а как-то по-нехорошему. Сенька ухом к 
щелке жмется, чует неладное.
       Князь как гаркнет:
       - А эт-та что? Сапоги? И диван помятый? Загрохотало - стул что ли упал или еще что.
       - Лярва! Паскуда! С кем? Кто? Убью! Спрятался? Где?
       Ну, дальше-то Скорик дожидать не стал. Щеколду задвинул, влетел на вазу, за цепь 
ухватил, подтянулся, окошко толкнул и, уже не обращая внимания на рев воды, прямо башкой 
в проем.
       Сзади треск, дверь нараспашку, рев: "Стой! Порву!"
       Ага, щас.
       Рыбкой вниз сиганул. Как только шею не свернул - промысел Божий. Перекувырнулся