кое-как и припустил по щебенке, по битому кирпичу в подворотню.
       Однако недалеко отбежал. Встал. Подумал: а ведь убьет он ее сейчас, Князь-то. Ни 
за что убьет.
       Ноги сами назад пошли. Постоял под окнами, послушал. Вроде тихо. Или порешил уже?
       Подкатил к нужниковому окошку старую бочку из-под вина, поставил на попа, полез 
обратно.
       Зачем лезет - сам не знал и думать не хотелось. В голове вертелось глупое: Смерть 
убивать нельзя. Как это может быть - смерть убить? И еще думал: будет, побегал уже ночью. 
Не заяц, не нанялся вам чуть что стрекача давать, да без сапог, да по кирпичам.
       Когда снова в нужный шкап попал, стало ясно, что не убил еще ее Князь и, вроде, не 
собирается.
       И сразу храбрости поубавилось. Особенно как услыхал через сбитую с верхней петли 
дверь:
       - Богом прошу, скажи. Ничего тебе не будет, только укажи, кто.
       В ответ ни слова.
       Сенька осторожненько выглянул. Мамочки-мамоньки, а у Князя в руке нож финский, 
прямо в грудь Смерти целит. Так, может, все-таки убьет?
       Он как раз и сказал:
       - Не играйся со мной - гляди, не совладаю. Князю человека кончить, что муху 
прибить. А она весело:
       - Так то человека, а я Смерть. Прибей, попробуй. Ну, что вылупился? Или убивай, 
или вон пошел.
       Князь ножом в зеркало швырнул, да и выбежал, только дверь наружная хлопнула.
       Скорик вытянул шею, видит: Смерть отвернулась, смотрится в треснутое зеркало, и 
лицо у ней в том зеркале от трещинок будто паутиной затянутое. Чудно как-то она на себя 
глядела, словно чего-то понять не могла. Высунувшегося Сеньку, однако, увидела.
       Оборотилась, говорит:
       - Вернулся? Смелый. А говорил, воробей. Нет, ты не коршун и не воробей, ты на 
стрижа похож.
       И улыбнулась - всё ей как с гуся вода. Сенька сел на диван, стал сапоги 
натягивать, из-за которых беда вышла. Дышал тяжело, все-таки здорово перепугался.
       Она ему рубашку подала.
       - Видишь, знак свой на тебя поставила. Мой теперь будешь.
       Тут он разглядел, что она не просто порванное зашила, а, пока он спал, еще вышила 
цветок, диковинный: посередке глаз, на ее, Смертьин, похож, лепестки же - цветные змейки 
с раздвоенными язычками.
       Понял - шутит она про знак. Надел рубаху. Сказал:
       - Спасибочко.
       Ее лицо было близко совсем, и еще пахло особенно, одновременно сладким и горьким. 
Сенька сглотнул, глазами захлопал, про всё на свете забыл, даже про Князя. Не захотела 
она баловаться, с Князем-то. Выходит, не любит его?
       Скорик шажок маленький сделал, чтоб еще ближе встать, и заклонило его вперед, 
будто травинку под ветром. А руками шевельнуть, обнять там или что, робел.
       Она засмеялась, потрепала Сеньку по вихрам.
       - Не суйся, - говорит, - комарик, в огонь. Крылышки опалишь. Ты лучше вот что. 
Слыхал, что Князь про клад говорил? Синюхина, каляку, знаешь? Он под Ерошенковской 
ночлежкой живет, в Ветошном подвале. Жалкий такой, нос у него, как слива. Была я у 
Синюхина однажды, когда у него сын в скарлатине лежал, доктора водила. Сходи, предупреди, 
чтоб забирал своих и ноги с Хитровки уносил. Скажи, к нему ночью собрался Князь 
наведаться.
       Стриж еще ладно, птица необидная, ь вот на комарика Сенька губу выпятил. Она 
поняла, еще пуще засмеялась.
       - Вот и надулся. Так и быть, поцелую один разочек. Да только без глупостей.
       Он не поверил - решил, надсмехается над сиротой. Но губу все же сдул, вторую к ней 
пристроил и трубочкой вытянул. Ну как вправду поцелует?
       Она не обманула, коснулась его устами и сразу давай выталкивать:
       - Беги к Синюхину. Сам видишь, каков Князь бешеный стал.
       Сенька шел от ее дома и осторожненько, мизинцем, трогал губы - ишь ты, будто огнем 
горят. Сама Смерть облобызала!
       
       КАК СЕНЬКА БЕГАЛ И ПРЯТАЛСЯ, А ПОТОМ ИКАЛ
       
       Что Скорик к кал яке не попал - не его вина, на то свои причины имелись.
       Он чести по чести прямиком от Смертьиного дома отправился в Подколокольный 
переулок, где Ерошенковская ночлежка. В ней поверху квартеры с нумерами, там по ночам до 
тыщи народу ухо давит, а внизу, под землей, глубоченные подвалы, и там тоже живут: 
крохали, которые краденое платье перешивают, нищие из тех что победней, и каляки тоже там 
селятся. Каляки - народ сильно пьющий, но все же не до последней крайности, потому что им 
нужно перо в руке удержать и елова на бумаге правильно сложить. Промысел у них такой - 
для неграмотных письма и слезницы калякать, а кто умеет, то и прошения. Оплата по длине: 
за страницу пятак, за две девять копеек с грошиком, за три - тринадцать.
       Путь с Яузского бульвара до Ерохи (Ерошенковский дом так обычно звали) был 
недальний, а только не попал Скорик, куда шел.
       Когда из-за угла в Подколокольный вышел (уж и вход в Ероху было видать), углядел 
Сенька такое, что к месту прилип.
       Рядом с Михейкой Филином, держа его за плечо, стоял коротышка в клетчатой паре и 
котелке - тот самый китаеза, у которого Сенька неделю назад зеленые бусы стырил. Такого 
раз увидишь - не позабудешь. Щеки толстые, цвета спелой репы, глазенки узкие, нос 
тупенький, однако с горбинкой.
       Филин держал себя спокойно, зубы скалил. А чего ему бояться? За спиной у китайца 
(ему-то, дурню, невдомек) хитровские пацаны стояли, двое. Михейка заметил Скорика, 
подмигнул: жди, мол, щас потеха будет.
       Как было на такое не посмотреть?
       Подошел Сенька поближе, чтоб слышно было, остановился.
       Слышит, китаеза спрашивает (говор чудной, но понять можно):
       - Фирин-кун, гдзе твой товарись? Который быстро бегар. Такой худзенький, ворос 
дзёртый, градза серые, нос с конопуськами?
       Надо же, всё запомнил, нехристь, даже конопушки. И, главное, как это он Михейку 
отыскал? Должно быть, забрел на Хитровку и увидел по случайности.
       Но здесь Сенька заметил в руке у китайца старый картузишко с треснутым козырьком. 
Ну, ушлый! Это он не просто так сюда приперся, а нарочно, бусы свои отыскать. Смикитил, 
что парни с Хитровки были (или, может, извозчики подсказали, у тех-то глаз наметанный), 
порыскал тут и сцапал Филина. Михейка грамоте не обучен, так он на всех своих шмотках, 
чтоб не сперли, филина рисует. Вот и дорисовался. Надо думать, азиатец походил с 
оброненным на Сретенке картузом, поспрошал - чей такой. Вызнал на свою голову. Ох, лучше 
бы косоглазому сюда не ходить и Филина за рукав не держать. Наваляют ему сейчас по 
круглой, как блин, морде.
       Михейка в ответ:
       - Какой такой "товарись"? Ты чё, ходя, редьки китайской обожрался? Впервой тебя 
вижу.