Красовался Филин перед пацанами - ясно. Китаец помахал картузом.
       - А это сьто? Сьто за птитька?
       И пальцем в подкладку тычет.
       А что толку? Сейчас за шарики эти семидесятикопеечные накидают китаезе по рылу, 
вот и весь прибыток. Даже жалко стало. Пика, шустрый пацан с Подкопаевского, уж за спиной 
у баклана на четвереньки встал. Сейчас пихнет Филин желтощекого, и пойдет потеха. Без 
штанов уйдет, да еще зубы-ребра пересчитают.
       С площади и из переулка глядели зеваки, скалились. Прошел было по краю рынка 
Будочник с газетой в руках, поглядел поверх серого листа, зевнул, дальше потопал. 
Обыкновенное дело, когда баклана чистят. А не лезь, куда не звали.
       - Ой, не пугайте меня, дяденька, не то я портки намочу, - снасмешничал Филин. - А 
за картузик благодарствуйте. Поклон вам за него и еще вот - от мово щедрого сердца.
       И как врежет китайцу в зубы!
       Или, лучше сказать, нацелил в зубы, только косоглазый присел, и Михейкин кулак по 
пустому месту пришелся, а сам Филин от замаха весь завернулся. Тут китаец двинул разом 
правой рукой и левой ногой: ладонью Михейке по затылку (легонько, но Михейка носом в пыль 
зарылся и остался лежать), а каблуком Пике в ухо. Пика тоже растянулся, а третий пацан, 
постарше Пики, клика ему Сверло, хотел было шустрого басурмана кастетом достать - и тоже 
по воздуху попал. Китаеза в сторонку скакнул, хлобысть Сверлу носком ботинка в подбородок 
(это ж надо так ноги задирать!) - тот навзничь запрокинулся.
       Коротко говоря, зеваки рты разинуть не успели, а уж все трое пацанов, что 
собирались баклана китайского чистить, лежат вповалку и вставать не спешат.
       Покачали люди головами на этакое диво и пошли себе дальше. А китаец над Михейкой 
присел, за ухо взял.
       - Нехоросё, - говорит, - Фирин-кун. Софусем не-хоросё. Гдзе тётки?
       Михейка затрясся весь - уж не понарошку, а всерьез.
       - Не знаю никаких тёток! Мамкой-покойницей! Господом Исусом!
       Китаец ему ухо немножко крутанул и разъяснил:
       - Сярики, зерёные, на нитотьке. В узерке быри. А Филин возьми и крикни:
       - Не я это, это Сенька Скорик! Ай, ухо больно! Вон он, Сенька!
       Ну иуда! Простого ухокрута и того не снес! Его бы дяде Зот Ларионычу в обучение!
       Китаец повернулся, куда Филин показывал, и увидел |реньку.
       Встал, нерусский человек, и пошел на Скорика - мягкo так, по-кошачьему.
       - Сенька-кун, - говорит, - бегачь не надо. Сегодня у меня не гэга, сьтибреты - 
догоню.
       И на штиблеты свои показывает. Мол, не шлепанцы, не споткнусь, как давеча.
       Но Сенька, конечно, все равно побежал. Хоть и зарекался зайцем бегать, но такая уж 
у него, видно, теперь образовалась планида - почем зря подметки драть. Не хошь по рылу - 
гони кобылу.
       Теперь побегать пришлось не в пример против прошлонедельного. Сначала пролетел 
Скорик по всему Подколокольному, потом по Подкопаю, по Трехсвятке, по Хитровскому, через 
площадь, снова свернул в Подколокольный.
       Отмахивал Сенька шустро, как только каблуки не отлетели, но китаец не отставал, да 
еще, пузырь толстомордый, на ходу уговаривал:
       - Сенька-кун, не беги, упадёсь, рассибёсься.
       И даже не запыхался нисколько, а из Скорика уже последний дух выходил.
       Хорошо, догадался на Свинью повернуть, или иначе сказать в Свиньинский переулок, 
где Кулаковка - самая большая и тухлая из хитровских ночлежек. Спасли Сеньку от идолища 
поганого кулшсовские подвалы. Они еще мудреней Ерошенковских, никто их в доподлинности не 
знает. Одних ходов-проходов столько понарыто - не то что китаец, сам черт не разыщет.
       Далеко-то Сенька залезать не стал, там в темноте с небольшой привычки можно было и 
заблудиться.
       Посидел, покурил папироску. Высунулся - китаец на корточках сидит возле входа, на 
солнце жмурится.
       Что делать? Вернулся в подземелье, походил там взад-вперед, еще покурил, поплевал 
на стену (неинтересно было - не видно в темноте, куда попадаешь). Мимо тени шмыгали, 
кулаковские обитатели. Сеньку никто не спросил, чего тут торчит. Видно, что свой, 
хитровский, и ладно.
       Снова глядеть сунулся, когда у входа уже керосиновый фонарь горел. Сидел сучий 
китаеза, с места не шелохнулся. Вот настырная нация!
       Здесь Сеньке томно стало. Всю жизнь ему теперь в кулаковском подвале торчать, что 
ли? Брюхо подвело, да и дело ведь было, нешуточное - каляку предупредить.
       Снова спустился вниз, зарыскал по колидору (одно название, что колидор - пещера 
пещерой, и стены то каменные, склизкие, то земляные). Непременно должен был тут и другой 
выход иметься, как же без этого.
       Схватил за руку первого же кулаковца, что из тьмы вынырнул.
       - Братуха, где тут у вас еще выйти можно?
       Тот вырвался, матюгами обложил. Хорошо ножиком не полоснул, кулаковские - они 
такие.
       Оперся Скорик о стену, стал думать, как из ямы этой выбираться.
       Вдруг прямо под ним, где стоял, дыра раскрылась - черная, сырая. И оттуда поперла 
косматая башка, да Сеньке лбом в коленку.
       Он заорал:
       - Свят, свят! - и прыг в сторону. А башка на него залаялась:
       - Чего растопырился? Нору всю загородил! Ходют тут, косолапые!
       Только тогда Сенька догадался, что это "крот" из своей берлоги вылез. Было в 
подземной Хитровке такое особенное сословие, "кроты", которые в дневное время всегда под 
землей обретались, а наружу если и вылезали, то ночью. Про них рассказывали, что они 
тайниками с ворованным добром ведают и за то получают от барыг со сламщиками малую долю 
на проедание и пропитие, а одежи им вовсе никакой не надо, потому что зачем под землей 
одежа?
       - Дяденька "крот"! - кинулся к нему Сенька. - Ты тут все ходы-выходы знаешь. 
Выведи меня на волю, только не через дверь, а как-нибудь по-другому.
       - По-другому нельзя, - сказал "крот", распрямляясь. - Из Кулаковки только на 
Свинью выход. Если подрядишь, могу в другой подвал сопроводить. В Бунинку - гривенник, в 
Румянцевку семишник, в Ероху пятнадцать...
       Скорик обрадовался:
       - В Ероху хочу! Это еще лучше, чем на улицу!
       Синюхин-то в Ерохе живет.
       Порылся по карманам - как раз и пятиалтынный был, последний.
       "Крот" денежку взял, за щеку сунул. Махнул рукой: давай за мной. Что с деньгами 
сбежит, а подрядчика одного в темноте бросит, Сенька не опасался. Про них, "кротов", все 
знали, что честные, без этого кто же им слам доверит?
       Главное было самому не отстать. "Кроту"-то хорошо, привычному, он и без света всё 
видел, а Сенька так, наудачу, ногами переступал, только повороты считал.
       Сначала прямо шли и вроде как немножко вниз. Потом провожатый на четвереньки встал 
(Сенька по звуку только и догадался), пролез налево, в какую-то дыру. Скорик - за ним. 
Проползли саженей, может, десять, и лаз повыше стал. Из него вправо повернули. Потом 
опять влево, и пол из каменного стал мягким, земляным, а кое-где и топким - под ногами 
зачавкало. Еще влево и опять влево. Там навроде пещеры и откуда-то сквозняком потянуло.