Скажем, если кто допрежь третьего часа ночи кочетом крикнет - из озорства, или 
спьяну, или так, от дури, - того положено бить смертным боем. Зачем, почему, никто Сеньке 
разъяснить не сумел. Было, верно, когда-то какое-нибудь в этом значение, но теперь уже и 
старые старики не вспомнят, какое. Однако орать петухом среди ночи все одно нельзя.
       Или еще. Буде какая мамзелька начнет для форсу зубы магазинным порошком чистить и 
клиент ее в том уличит - имеет полное право все зубья ей повыбить, и мамзелькин "кот" 
такой ущерб должен стерпеть. Мелом толченым чисти, если покрасоваться желаешь, а порошком 
не моги, его немцы придумали.
       Хитровские законы, они двух видов: от прежних времен, как в старину заведено было, 
и новые - эти объявлялись от Обчества, по необходимости. Вот, к примеру, конка по 
бульвару пошла. Кому на ней работать - щипачам, что пальцами карманы щиплют, или резунам, 
что монетой заточенной режут? Обчество посовещалось, решило - резунам нельзя, потому на 
конке одна и та ж публика ездит, ей тогда карманов не напасешься.
       Обчество состояло из "дедов", самых почтенных воров и фартовых, кто с каторги 
вернулся или так, по старческой немощи, от дел отошел. Они, "деды", любую каверзную 
закавыку разберут и, если кто перед Обчеством провинился, приговор объявят.
       Кто людям жить мешает - прогонят с Хитровки. Если сильно наподличал, могут жизни 
лишить. Иной раз в наказание выдадут псам, да не за то, в чем истинно перед Обчеством 
виноват, а велят на себя чужие дела взять, за кого-нибудь из деловых. Так оно для всех 
справедливей выходит. Нашкодил перед Хитровкой - отслужи: себя отбели и людям хорошим 
помоги, а за это про тебя в тюрьме и в Сибири слово скажут.
       В полицию приговоренного выдавали тоже не абы кому, а только своему, Будочнику, 
старейшему хитровскому городовому.
       Будочник этот в здешних местах больше двадцати лет отслужил, без него и Хитровка 
не Хитровка, она на нем, можно сказать, словно земля на рыбе-кит стоит, потому как 
Будочник - власть, а народу совсем без власти нельзя, от этого он, народ, в забвение себя 
входит. Только власти должно быть немножко, самую малость, и чтоб не по бумажке правила, 
которую неизвестно кто и когда придумал, а по справедливости - чтоб всякий человек 
понимал, за что харю ваксят.
       Про Будочника все говорили: крут, но справедлив. Зря не обидит. В глаза все его 
звали уважительно, Иван Федотычем, а фамилия ему было Будников. Но Сенька так и не понял, 
по фамилии ему прозвище дали, или оттого что в прежние времена, говорят, всех московских 
городовых будочниками звали. А может, из-за того, что проживал он в казенной будке на 
краю Хитровского рынка. Когда обходом не вышагивал, то во всякое время сидел у себя, 
перед открытым окном, на площадь поглядывал, читал книжки с газетами и пил чай из 
знаменитого серебряного самовара с медалями, которому цена тыща рублей. И запоров в будке 
не имелось, вот как. А зачем Будочнику запоры? Во-первых, что от них толку, когда вокруг 
полно шпилечников да форточников наивысшего разбора. Им любой замок открыть - плевое 
дело. А во-вторых, кто же полезет у Будочника тырить, кому жизнь надоела?
       Всё ему, служивому, из своего окошка было слыхать, всё видать, а чего не увидит, 
не услышит - шепнут верные люди. Это ничего, Обчеством не возбраняется, потому что 
Будочник на Хитровке свой. Если б он не по хитровским, а по писаным законам бытовал, 
давно бы уж порезали его насмерть. А так, если и заберет кого в участок, то все с 
пониманием: стало быть, нельзя иначе, тоже и ему надо перед начальством себя показать. 
Только Будочник редко кого сажал - разве уж никак без этого нельзя, - а так всё больше 
сам рученьками учил, и еще кланялись, спасибо говорили. За все годы один только раз двое 
фартовых на него с ножом поперли, не хитровские, а беглые, с каторги. Он обоих пудовыми 
своими кулачищами до смерти уделал, и была ему за это от пристава медаль, от людей полное 
уважение, да еще от Обчества золотые часы за неудобство.
       Когда Сенька малость обжился, стало ясно: не такая уж она страшная, Хитровка. И 
веселей тут, и свободней, а про сытней и говорить нечего. Зимой, когда похолодает, 
наверно, набедуешься, да только зима, она когда еще будет.
       
       КАК СЕНЬКА ПОЗНАКОМИЛСЯ СО СМЕРТЬЮ
       
       Было это дней через десять после того, как Сенька увидал Смерть впервые.
       Торчал он возле ее дома, что на Яузском бульваре, поплевывал на тумбу, куда 
лошадей привязывают, и пялился на приоткрытые окна.
       Знал уже, где она проживает, пацаны показали, и, по правде говоря, терся здесь не 
первый день. Дважды свезло, видел ее издали мельком. Один раз, тому четыре дня, Смерть из 
дому вышла, в платочке черном и черном же платье, села в поджидавший шарабан и поехала в 
церковь, к обедне. А вчера видел ее под ручку с Князем: одета барыней, в шляпе с пером. 
Повез ее кавалер куда-то - в ресторацию или, может, в театр.
       Заодно и на Князя поглядел. Что сказать - молодец хоть куда. Как-никак первый на 
всю Москву налетчик, шутка ли. Это генералу-губернатору Симеон Александровичу легко: 
родился себе царевым дядькой, вот тебе и генерал, и губернатор, а поди-ка выбейся средь 
всех московских фартовых на самое первеющее место. Вот уж вправду: из грязи да в князи. И 
ребята, кто при нем состоит, молодец к молодцу - все говорят. И будто бы совсем молодые 
есть, немногим старше Сеньки. Надо же, какое некоторым счастье, вот так враз, с зеленых 
лет к самому Князю в товарищи попасть. И почет им, и девки какие хочешь, и деньжищ 
немеряно, и одеваются селезнями.
       Сам знаменитейший налетчик, когда Сенька его увидел, был в красной шелковой 
рубахе, атласной жилетке цвета лимон, бархатном малиновом сюртуке; на затылке шляпа 
золотистой соломки; на пальцах золотые перстни с каменьями; сапожки - зеркальный хром. 
Заглядение! И на лицо тоже красавец хоть куда. Русый чуб вразлет, дерзкий синий глаз 
навыкате, меж красных губ золотой искоркой фикса посверкивает, а подбородок будто 
каменный и посередке ямка.
       Не пара - картинка, подумал Сенька и отчего-то вздохнул.
       То есть ничего такого себе в голове не держал, отчего вздыхать бы следовало. Ни в 
какие глупые мечтания не пускался, Боже сохрани. И на глаза к Смерти не лез. Хотелось 
просто на нее еще посмотреть, разглядеть получше, что в ней такого необыкновенного, 
отчего, как увидишь ее, всю внутреннюю будто в кулак забирает. Вот и стаптывал на 
бульваре подметки уж который день подряд. Как оттырит свое с пацанами, так сразу на 
Яузский.
       Дом снаружи уже весь обсмотрел, в доскональности. И про то, какой он внутри, тоже 
знал. Пархом-слесарь, который Смерти рукомойник починял, рассказывал, что Князь обустроил 
свою полюбовницу самым шикарным манером, даже трубы водяные провел. Если не наврал 
Пархом, то у Смерти там в особой комнате бадья имелась фарфоровая, ванна называется, и в 
нее из железной трубки сама собой вода течет горячая, потому что сверху котел с газовым 
подогревом. Смерть в той бадье чуть не каждый Божий день моется. Сенька представил себе, 
как она там сидит вся розовая, распаренная, мочалкой плечи трет, и от такой фантазии 
самого в пар кинуло.
       Тоже и с улицы если посмотреть, домик был очень ничего себе. Раньше тут усадьба 
была, генерала какого-то, да в пожар выгорела, один этот флигелек остался. Небольшой, в 
четыре окна на бульвар. Место тут было особенное, самая граница между хитровскими 
трущобами и богатенькими Серебряниками. По ту, яузскую сторону дома были повыше, почище, 
полепнистей, а по эту, хитрованскую, поплоше. На лошаков похожи, которых на Конном рынке 
продают: с крупа посмотришь - вроде лошадь как лошадь, а с другой стороны зайдешь - ишак 
ишаком.
       Вот и Смертьин дом выглядывал на бульвар аккуратно, важно, а двором выходил в