самую что ни на есть гнилую подворотню, от которой до Румянцевской ночлежки доплюнуть 
можно. Видно, так Князю удобней было свою кралю поселить - чтоб в случае чего, если у ней 
обложат, рвануть с черного хода или хоть из окна, да в ночлежный дом, а там ходы-колидоры 
подземные, сам черт ногу сломит.
       Но от бульвара, где промеж деревьев гуляла культурная публика, ни темной 
подворотни, ни тем более Румянцевки видно не было. Хитрованцам за ажурную оградку ход был 
заказан - враз псы метлой заметут, да в кузовок мусорный. И тут-то, на хитровском 
бережку, Сенька себя не больно авантажно держал, всё больше к стене дома жался. Вроде и 
не рвань какая, и вел себя чинно, а все одно - проходил мимо Будочник, глазом зыркнул, 
остановился.
       Ты что тут жмешься, говорит. Ты, Скорик, смотри у меня.
       Вот он какой! Уже и личность знал, и прозвище, даром что Сенька на Хитровке из 
новеньких. Одно слово - Будочник.
       Ты, говорит, тут тырить не моги, нет на это твоей юрисдикции, потому тут уже не 
Хитровка, а цивильная променада. Гляди, мол, несовершеннолетний Скорик, мартышкино семя, 
ты у меня на сугубом наблюдении до первого попрания законности, а при уличении или хучь 
бы даже подозрении получишь от меня реприманд по мордасам, штрафную ухотрепку и санкцию 
ремнем по ребрам.
       - Да я чего, дяденька Будочник, - жалостно скривился Сенька. - Я так только, на 
солнышке погреться.
       Ну и получил по затылку чугунной лапой - аж промеж ушей хрустнуло.
       Я те дам, рычит, "Будочник". Ишь, волю взял. Я тебе Иван Федотыч, понял?
       Сенька ему смиренно:
       - Понял, дяденька Иван Федотыч.
       Тогда только брови рассупил. То-то, сказал, мартышка сопливый. И пошел дальше - 
важный, медленный, большой, будто баржа поплыла по Москве-реке.
       Ну ладно, ушел себе и ушел. Сенька стал дальше стоять. Поглядывал на Смертьины 
окошки, и уж ему того мало казалось. Прикидывал, как бы так сделать, чтобы Смерть 
выглянула, себя показала.
       От нечего делать достал из кармана бусы зеленые, что нынче утром добыл, принялся 
их разглядывать.
       С бусами, оно вот как вышло.
       Шел Сенька с Сухаревки через Сретенские переулки...
       Нет, сначала нужно рассказать, зачем на Сухаревку ходил. Тут тоже было чем 
погордиться.
       На Сухаревку Скорик не просто так отправился, а по честному делу. С дядькой Зот 
Ларионычем поквитаться. Жил-то теперь по хитровским законам, а законы эти плохому 
человеку спускать не велели. Беспременно полагалось за всякую обиду расчет произвести, и 
хорошо бы с переплатой, иначе будешь не пацан - уклейка мокрохвостая.
       Ну, Сенька и пошел, да еще Михейка Филин в попутчики навязался. Если б не Михейка, 
то среди бела дня на такое вряд ли б насмелился, ночью бы провернул, ну а тут деваться 
некуда, пришлось молодечить.
       Но вышло всё на ять, важно.
       Засели на чердаке ломбарда "Мёбиус", что напротив дядькиной лавки. Михейка только 
глазел, Сенька всё сам произвел, своими руками.
       Вынул свинцовую пульку, прицелился из рогатки - и хрясь ровно в середку витрины. 
Их, большенных стеклянных окон с серебрёными буквами "Пуговичная торговля", у Зот 
Ларионыча целых три было. Очень он ими гордился. Бывало по четыре раза на дню гонял 
Сеньку стекла эти поганые бархоточкой надраивать, так что и к витринам у Скорика свой 
счет был.
       На звон и брызг выбежал из лавки Зот Ларионыч в переднике, одной рукой лоток с 
шведскими костяными пуговицами держит, в другой шпулю ниток (знать, покупателя 
обслуживал). Башкой вертит, рот разевает, никак в толк не возьмет, что за лихо с витриной 
приключилось.
       Тут Сенька рраз! - и вторую вдребезги. Дядька товар выронил, на коленки бухнулся и 
давай сдуру стеклышки расколотые подбирать. Ну, умора!
       А Скорик уже в третье окно нацелился. Лопнуло так - любо-дорого посмотреть. 
Кушайте, любезный Зот Ларионыч, за вашу к сироте заботу-ласку.
       Последней дулей, самой увесистой, раззадорившись, щелкнул дядьку по маковке. Тот, 
кровосос, так с коленок на бок и завалился. Лежит, глаза выпученные, а орать больше не 
орет - вот как изумился.
       Михейка от Скориковой лихости был в полном восхищении: и в четыре пальца свистел, 
и совой ухал - у него это здорово получалось, потому и "Филином" прозвали.
       А как шли обратно по-за Сретенкой, Ащеуловым переулком, (Сенька солидно 
помалкивал, Михейка тараторил без умолку, восхищался), видят - две коляски стоят перед 
неким домом. Чемоданы вносят с заграничными наклейками, коробки какие-то, ящики. Видно, 
приехал кто-то, заселяется.
       Сеньке сретенской виктории мало показалось.
       - Маханем? - кивнул он на багаж. Всякий ведь знает, что тырить лучше всего на 
пожаре да на переезде.
       Михейке тоже охота была себя показать. А чего, говорит, давай.
       Первым в подъезд барин вошел. Его Сенька толком не разглядел - видел только 
широкие плечи и прямую спину, да седой висок из-под цилиндра. Однако барин был, хоть и 
седой, но, судить по звонкому голосу, не старый. Крикнул, уже из парадного, немножко 
заикаясь:
       - Маса, п-пригляди, чтоб фару не разбили!
       Распоряжаться остался слуга. Не то китаец, не то туркестанец какой - короче, 
низенький, кривоногий, с узкими глазенками. Одет тоже чудно: в котелке и чесучовой 
тройке, а на ногах заместо штиблет белые чулки и потешные деревянные шлепанцы навроде 
скамеечек. Одно слово - азиат.
       Носильщики в кожаных фартуках с бляхами (вокзальные - значит, барин на железке 
приехал) вносили в дом всякую всячину: связки книг, какие-то колеса на каучуковых шинах с 
блестящими спицами, медный сияющий фонарь, трубки со шлангами.
       Подле китайца - или кто он там - стоял бородатый дядя, видно, квартирный хозяин, 
почтительно наблюдал. Про колеса спросил: для чего, мол, они господину Неймлесу и не 
каретных ли он дел мастер.
       Азиат не ответил, только щекастой ряхой помотал.
       Один из извозчиков, не иначе как на чаевые набиваясь, гаркнул на Сеньку и Филина: 
а ну геть отседа, шпана!
       Пускай орет - поленится с козел слезать.
       Михейка шепотом спросил:
       - Скорик, чего тырить будем? Чемодан?
       - Какой чемодан, дура, - скривив губы, процедил Сенька. - Примечай, что он из рук 
не выпускает.
       А китаец держал при себе саквояж и еще узелок малый - надо думать, самое ценное, 
чего чужим не доверишь.
       Михейка снова шипит: а как взять? Чай, если вцепился, не выпустит?
       Скорик подумал-подумал и сообразил.
       - Ты, Филин, главное, не заржи, делай пустую рожу.
       Поднял с земли камешек, прицелился и - чпок! - сбил с азиата котелок. Руки сразу в