"Кружок смерти" прекратил существование, потому что все желающие перестрелялись.
       Затем клубы смертников перестали быть чем-то экзотическим и превратились чуть ли 
не в обязательный атрибут больших европейских городов. Правда, из-за преследований со 
стороны закона эти сообщества были вынуждены перейти на строжайшую конспирацию. По 
имеющимся у нас сведениям, "клубы самоубийц" существовали (а возможно, существуют и 
поныне) в Лондоне, Вене, Брюсселе, тех же Париже и Берлине, и даже в захолустном 
Бухаресте, где игра с фортуной "на вылет" считается модной забавой среди молодых богатых 
офицеров.
       Самая шумная слава выпала на долю Лондонского клуба, в конце концов разоблаченного 
и разгромленного полицией, но перед этим успевшего поспособствовать отправке в мир иной 
двух десятков своих членов. Выйти на след смертепок - лонников удалось лишь благодаря 
измене, проникшей в их сплоченные ряды. Один из соискателей имел неосторожность 
влюбиться, вследствие чего проникся жгучей симпатией к жизни и лютым отвращением к 
смерти. Этот отступник согласился дать показания. Выяснилось, что в строго засекреченный 
клуб принимали только тех, кто сумеет доказать серьезность своего решения. Очередность 
определялась жребием: играли в карты, и выигравший получал право умереть первым. Все 
бросались его поздравлять, устраивали в честь "счастливца" банкет. Сама смерть во 
избежание нежелательных слухов обставлялась как несчастный случай, в организации которого 
участвовали другие члены братства: роняли с крыши кирпич, сбивали избранника каретой и 
прочее.
       Нечто похожее приключилось и в австро-венгерском Сараеве, только с более мрачным 
исходом. Там существовала организация самоубийц, именовавшая себя "Клубом знающих" и 
насчитывавшая не менее 50 членов. По вечерам они собирались, чтобы тянуть жребий - брали 
из колоды по карте, пока не выпадет череп. Вытянувший роковую карту должен был умереть в 
течение 24 часов. Один молодой венгр заявил товарищам, что выходит из игры, потому что 
полюбил и хочет жениться. Его согласились отпустить с условием, что он напоследок еще раз 
примет участие в жеребьевке. На первом круге молодому человеку достался червовый туз, 
символ любви, а на втором - череп. Будучи человеком слова, он застрелился. Безутешная 
невеста донесла на "знающих" в полицию, в результате чего эта печальная история сделалась 
достоянием общественности.
       Судя по тому, что происходит в последние недели в Москве, наши смертепоклонники 
мнения общественности не боятся и не слишком озабочены оглаской - во всяком случае, они 
не принимают никаких мер для сокрытия плодов своей деятельности.
       Обещаю читателям "Курьера", что расследование будет продолжено. Если в 
Первопрестольной в самом деле появилась тайная лига безумцев, играющих со смертью, 
общество должно об этом знать.
       Лавр Жемайло
       "Московский курьер" 22 августа (4 сентября) 1900 г.
       1-ая страница с продолжением на 4-ой. 
       
       II. Из дневника Коломбины
       
       Она прибыла в Город Грез тихим сиреневым вечером
       
       Всё было продумано заранее, до мелочей.
       Сойдя с иркутского поезда на перрон Рязанского вокзала, Маша полминутки постояла, 
зажмурившись и вдыхая запах Москвы-цветочный, мазутный, бубличный. После открыла глаза и 
громко, на весь перрон, продекламировала четверостишье, сочиненное третьего дня, при 
пересечении границы между Азией и Европой.
       
       Обломком кораблекрушенья
       В пучины вспененную пасть
       Без слов, без слез, без сожаленья
       Упасть, взлететь и вновь упасть!
       
       На звонкоголосую барышню с толстой косой через плечо заоглядывались-кто с 
любопытством, кто неодобрительно, один купчишка даже покрутил пальцем у виска. В общем, 
первую в Машиной жизни публичную акцию, пускай совсем крохотную, можно было счесть 
удавшейся. Погодите, то ли еще будет.
       Поступок был символичным, с него начинался отсчет новой эпохи, рискованной и 
раскованной.
       Уезжала-то тихо, безо всякой публичности. Оставила папеньке с маменькой на столе в 
гостиной длинное-предлинное письмо. Постаралась объяснить и про новый век, и про 
невозможность иркутского прозябания, и про поэзию. Все листки слезами закапала, да только 
разве они поймут! Случись такое еще месяц назад, до дня рождения, побежали бы в полицию - 
возвращать беглую дочку насильно. А теперь извините - Марья Ивановна Миронова достигла 
совершеннолетия и может устраивать жизнь по собственному разумению. И наследством своим, 
доставшимся от тетки, тоже вольна распоряжаться, как заблагорассудится. Капитал 
невеликий, всего пятьсот рублей, но на полгода хватит, даже при знаменитой московской 
дороговизне, а загадывать на больший срок пошло и бескрыло. 
       Назвала извозчику отель "Элизиум", о котором слышала еще в Иркутске и уже тогда 
пленилась текучим, как серебристая ртуть, названием.
       Пока ехала в коляске, всё оглядывалась на большие каменные дома, на вывески и 
отчаянно боялась. Огромный город, целый мильон жителей, и ни одному из них, ни одному, 
нет дела до Маши Мироновой.
       Погоди, пригрозила она Городу, ты меня еще узнаешь. Я заставлю тебя восхищаться и 
негодовать, а твоей любви мне не нужно. И даже если ты раздавишь меня своими каменными 
челюстями, всё равно. Обратной дороги нет.
       Хотела себя ободрить, а сама только еще пуще оробела.
       И совсем уж сникла, когда вошла в сияющий электричеством бронзово-хрустальный 
вестибюль "Элизиума". Позорно записалась в регистрационной книге "Марьей Мироновой, 
обер-офицерской дочерью", хотя задумано было назваться каким-нибудь особенным именем: 
"Аннабеллой Грэй" или просто "Коломбиной".
       Ничего, Коломбиной она станет с завтрашнего дня, когда превратится из серого 
провинциального мотылька в яркокрылую бабочку. Зато нумер был снят самый дорогой, с видом 
на реку и Кремль. И пускай ночь в этой раззолоченной бонбоньерке обойдется в целых 
пятнадцать рублей! То, что здесь произойдет, она будет вспоминать до конца своих дней. А 
завтра можно найти жилье попроще. Непременно в мансарде или даже на чердаке, чтобы никто 
не шаркал над головой войлочными туфлями, и пусть сверху только крыша, по которой 
скользят грациозные кошки, а выше лишь черное небо и равнодушные звезды.
       Насмотревшись в окно на Кремль и распаковав чемоданы, Маша села за стол, раскрыла 
тетрадочку в сафьяновом переплете. Немного подумала, покусывая карандаш. Стала писать.
       
       "Сейчас все ведут дневник, всем хочется казаться значительнее, чем они есть на 
самом деле, а еще больше хочется победить умирание и остаться жить после смерти - хотя бы 
в виде тетрадки в сафья - новом переплете. Одно это должно было бы отвратить меня от 
затеи вести дневник, ведь я давно, еще с первого дня нового двадцатого века, решила не 
быть, как все. И всё же - сижу и пишу. Но это будут не сентиментальные вздохи с 
засушенными незабудками между страницами, а настоящее произведение искусства, которого 
еще не бывало в литературе. Я пишу дневник не оттого, что боюсь смерти или, скажем, хочу