понравиться чужим, неизвестным мне людям, которые когда-нибудь прочтут эти строки. Что 
мне за дело до людей, я их слишком хорошо знаю и вполне презираю. Да и смерти я, может 
быть, нисколечко не боюсь. Что ж ее бояться, когда она - естественный закон бытия? Всё, 
что родилось, то есть имеет начало, рано или поздно закончится. Если я, Маша Миронова, 
явилась на свет двадцать один год и один месяц назад, то однажды непременно наступит 
день, когда я этот свет покину, и ничего особенного. Надеюсь только, что это произойдет 
прежде, чем мое лицо покроется морщинами".
       
       Перечла, поморщилась, вырвала страничку.
       Какое же это произведение искусства? Слишком плоско, скучно, обыденно. Надо 
учиться излагать свои мысли (для начала хотя бы на бумаге) изысканно, благоуханно, 
пьяняще. Приезд в Москву следовало описать совсем по-другому.
       Маша подумала еще, покусывая теперь уже не карандаш, а пушистый хвост золотистой 
косы. По-гимназически склонила голову, застрочила.
       
       "Коломбина прибыла в Город Грез тихим сиреневым вечером, на последнем вздохе 
ленивого, долгого дня, который она провела у окошка легкого, как стрела, курьерского 
поезда, что мчал ее мимо темных лесов и светлых озер на встречу с судьбой. Попутный 
ветерок, благосклонный к тем, кто рассеянно скользит по серебристому льду жизни, 
подхватил Коломбину и унес за собой; долгождан - ная свобода поманила легкомысленную 
искательницу приключений, зашелестев над ее головой ажурными крыльями.
       Поезд доставил синеглазую путницу не в бравурный Петербург, а в печальную и 
таинственную Москву - Город Грез, похожий на заточенную в монастырь, век вековать, 
царицу, которую ветреный и капризный властелин променял на холодную, змеиноглазую 
разлучницу. Пусть новая царица правит бал в мраморных чертогах, отражающихся в зеркале 
балтийских вод. Старая же выплакала ясные, прозрачные очи, а когда слезы иссякли - 
смирилась, опростилась, проводит дни за пряжей, а ночи в молитвах. Мне - с ней, 
брошенной, нелюбимой, а не с той, что победно подставляет холеный лик тусклому северному 
солнцу.
       Я - Коломбина, пустоголовая и непредсказуемая, подвластная только капризу своей 
прихотливой фантазии и дуновению шального ветра. Пожалейте бедняжку Пьеро, которому 
выпадет горький жребий влюбиться в мою конфетную красоту, моя же судьба - стать игрушкой 
в руках коварного обманщика Арлекина, чтоб после валяться на полу сломанной куклой с 
беззаботной улыбкой на фарфоровом личике..."
       
       Снова перечла и теперь осталась довольна, но дальше пока писать не стала, потому 
что начала думать про Арлекина - Петю Лилейко (Ли-лей-ко - что за легкое, веселое имя, 
точно звон колокольчика или весенняя капель!). Он и в самом деле приехал весной, ворвался 
в иркутскую недо-жизнь, как рыжий лис в сонный курятник. Околдовал нимбом огненных, 
рассыпанных по плечам кудрей, широкой блузой, дурманящими стихами. Раньше Маша лишь 
вздыхала о том, что жизнь - пустая и глупая шутка, он же небрежно, как нечто само собой 
разумеющееся, обронил: истинная красота есть только в увядании, угасании, умирании. И 
провинциальная грезэрка поняла: ах, как верно! Где же еще быть Красоте? Не в жизни же! 
Что там, в жизни, может быть красивого? 
       Выйти замуж за податного инспектора, нарожать детей и шестьдесят лет просидеть в 
чепце у самовара?
       На высоком берегу, у беседки, московский Арлекин поцеловал млеющую барышню, 
прошептал: "Из жизни бледной и случайной я сделал трепет без конца". И тут бедная Маша 
совсем пропала, лотому что поняла: в этом - соль. Стать невесомой бабочкой, что трепещет 
радужными крылышками, и не думать об осени.
       После поцелуя у беседки (а больше ничего и не было) она долго стояла перед 
зеркалом, смотрела на свое отражение и ненавидела его: круглолицая, румяная, с глупейшей 
толстой косой. И эти ужасные розовые уши, при малейшем волнении пламенеющие, как маки!
       Потом Петя, отгостив у двоюродной бабушки, вицегубернаторовой вдовы, укатил на 
"Трансконтинентале" обратно, а Маша принялась считать дни, остававшиеся до 
совершеннолетия, - выходило как раз сто, как у Наполеона после Эльбы. На уроках истории, 
помнится, ужасно жалела императора - надо же, вернуться к славе и величию всего на 
каких-то сто дней, а тут поняла: сто дней это ого-го сколько.
       Но всё когда-нибудь кончается. Миновали и сто дней. Вручая дочери в день рождения 
подарок - серебряные ложечки для будущего семейного очага - родители и не подозревали, 
что для них пробил час Ватерлоо. У Маши уж и выкройки невообразимо смелых нарядов 
собственного изобретения все были сделаны. Еще месяц тайных ночных бдений над швейной 
машинкой (тут-то время летело быстро), и сибирская пленница была совсем-совсем готова к 
превращению в Коломбину.
       Всю долгую железнодорожную неделю воображала, как будет поражен Петя, когда 
откроет дверь и увидит на пороге - нет, не робкую иркутскую дурочку в скучном платьице из 
белого муслина, а дерзкую Коломбину в развевающейся алой накидке и расшитой жемчугом 
шапочке со страусовым пером. Тут бесшабашно улыбнуться и сказать: "Как сибирский снег на 
голову, да? Делай со мной, что хочешь". Петя, конечно, задохнется от такой смелости и от 
ощущения своей безграничной власти над тонким, будто сотканным из эфира созданием. 
Обхватит за плечи, вопьется жадным поцелуем в мягкие, податливые губы и повлечет незваную 
гостью за собой в окутанный таинственным сумраком будуар. А может быть, со страстью 
молодого необузданного сатира овладеет ею прямо там, на полу прихожей.
       Однако живое воображение немедленно нарисовало сцену страсти в антураже зонтичных 
подставок и калош. Путешественница поморщилась, устремив невидящий взгляд на отроги 
Уральских гор. Поняла: алтарь грядущего жертвоприношения нужно подготовить самой, нельзя 
полагаться на волю, случая. Тогда-то и всплыло в памяти чудесное слово - "Элизиум".
       Что ж, пятнадцатирублевая декорация, пожалуй, была достойна священного обряда.
       Маша - нет, уже не Маша, а Коломбина-обвела ласкающим взором стены, обитые лиловым 
атласом-муаре, пушистый узорчатый ковер на полу, воздушную мебель на гнутых ножках, 
покривилась на обнаженную наяду в пышной золотой раме (это уж слишком).
       А потом заметила на столике, подле зеркала, предмет еще более роскошный - самый 
настоящий телефонный аппарат! Персональный, расположенный прямо в нумере! Подумать только!
       И сразу же возникла идея, по своей эффектности превосходящая первоначальную - 
просто предстать на пороге. Предстать-то предстанешь, а ну как не застанешь дома? Да и 
провинциальной бесцеремонностью отдает. Опять же зачем ехать, если падение (которое 
одновременно и головокружительный взлет) произойдет здесь, на этой катафалкообразной 
кровати с резными столбиками и тяжелым балдахином? А телефонировать - это современно, 
элегантно, столично.
       Петин отец-врач, у него дома обязательно должен быть аппарат.
       Коломбина взяла со столика изящную брошюру "Московские телефонные абоненты" и - 
надо же - сразу раскрыла ее на букве "Л". Вот, пожалуйста: "Теренций Савельевич Лилейко, 
д-р медицины - 3128". Разве это не перст судьбы? 
       Она немножко постояла перед лакированным ящиком с блестящими металлическими 
кружками и колпачками, сконцентрировала волю. Отчаянным движением покрутила рычажок, и 
когда медный голос пропищал в трубку: "Центральная", быстро произнесла четыре цифры.
       Пока ждала, вдруг сообразила, что заготовленная фраза для телефонного разговора не 
годится. "Какой сибирский снег? - спросит Петя. - Кто это говорит? И с какой стати я 
должен с вами, сударыня, что-то делать?"
       Для куражу раскрыла купленный на вокзале костяной японский портсигар и закурила