- Испугалась? И правильно, у нас ведь не в игрушки играют. Смотри, еще не поздно 
уйти. Только помни про данную клятву.
       Она и вправду испугалась. Не смерти, конечно, а того, что он сейчас передумает 
брать ее с собой. Очень кстати вспомнилась рекламная вывеска компании "Мёбиус".
       - С тобой мне ничто не страшно, - сказала Коломбина, и Петя просиял.
       Воспользовавшись тем, что она сама взяла его за руку, стал поглаживать пальцем 
девичью ладонь, и Коломбину охватило безошибочное предчувствие: сегодня это непременно 
свершится. Она ответила на пожатие. Так они и ехали через площади, улицы и бульвары. 
Некоторое время спустя руки вспотели, и Коломбина, сочтя этот природный феномен 
вульгарным, пальцы высвободила. 
       Однако Петя уже осмелел. Победительно положил ей руку на плечо. Погладил шею.
       - Ожерелье из змеиной кожи? - шепнул в самое ухо. - Бонтонно.
       Вдруг тихонечко вскрикнул.
       Коломбина повернулась, увидела, как стремительно расширяются Петины зрачки.
       - Там... там... - пролепетал он, не в силах пошевелиться. - Что это?
       - Египетская кобра, - объяснила она. - Живая. Знаешь, Клеопатра такой себя 
умертвила.
       Он дернулся, прижавшись к окну. Руки сцепил на груди.
       - Не бойся, - сказала Коломбина. - Люцифер моих друзей не кусает.
       Петя кивнул, глядя на подвижное черное ожерелье, но придвинуться больше не пытался.
       Сошли на круто идущей вверх зеленой улице, которую Петя назвал Рождественским 
бульваром. Свернули в переулок.
       Был уже десятый час, стемнело, и зажглись фонари.
       - Вот он, дом Просперо, - тихонько сказал Петя, показав на одноэтажный особнячок.
       Собственно, Коломбина разглядела в темноте лишь шесть зашторенных окон, 
наполненных изнутри таинственным красноватым сиянием.
       - Ну что же ты встала? - поторопил остановившуюся спутницу Петя. - Полагается 
приходить ровно в девять, мы опаздываем.
       А Коломбину в этот миг вдруг охватило непреодолимое желание развернуться и со всех 
ног побежать назад на бульвар, а потом вниз, к широкой тусклой площади, и дальше, дальше. 
Да не в тесную китайгородскую квартирку, пропади она пропадом, а прямиком на вокзал и 
чтобы сразу в поезд. Колеса застучат, начнут сматывать нитку железной дороги обратно, та 
снова свернется в клубок, и все будет, как раньше...
       - Это ты встал, - сердито сказала Коломбина. - Давай, веди к твоим "любовникам". 
       
       Коломбина слышит голоса духов
       
       Петя открыл входную дверь без стука, пояснив:
       - Просперо прислуги не признает. Всё делает сам привычка ссыльного.
       В прихожей было совсем темно, и Коломбина ничего толком не разглядела, кроме 
уходящего вглубь дома коридора да белой двери. В расположенном за дверью просторном 
салоне оказалось немногим светлей. Лампы там не горели - лишь несколько свечей на столе и 
еще, чуть в сторонке, чугунная жаровня с ало тлеющими углями На стенах корчились кривые 
тени, на полках посверкивали золотом корешки книг, а сверху мерцала подвесками 
незажженная хрустальная люстра.
       Лишь когда глаза немного свыклись с тусклым освещением, Коломбина поняла, что в 
комнате не так мало народу - пожалуй, человек десять, а то и больше.
       Кажется, Петя Лилейко числился среди "соискателей" птицей невысокого полета. На 
его робкое приветствие кое-кто кивнул, прочие же продолжали тихо переговариваться между 
собой. Холодный прием смутил Коломбину, и она тут же решила, что будет держаться 
независимо. Подошла к столу, прикурила от свечки и громко, через всю гостиную, спросила 
своего спутника:
       - Ну, который здесь Просперо?
       Петя вжал голову в плечи. Стало очень тихо. Однако Коломбина увидела, что на нее 
смотрят с любопытством, и бояться сразу перестала - оперлась рукой о бедро, как на 
рекламе папирос "Кармен", и выпустила вверх струйку голубого дыма.
       - Что вы, незнакомка, - сказал одутловатый господин в чесучовой визитке, с 
виртуозно зачесанной проплешиной на темени. - Дож появится позже, когда всё будет готово.
       Он подошел ближе, остановился в двух шагах и принялся бесцеремонно оглядывать 
Коломбину сверху донизу. Она ответила точно таким же взглядом.
       - Это Коломбина, я привел ее кандидаткой, - виновато проблеял Петя, за что 
немедленно был наказан. 
       - Керубинчик, - сладким голосом сказала новенькая. - Разве маменька тебя не учила, 
что следует представлять мужчину даме, а не наоборот?
       Чесучовый господин немедленно представился сам - прижал руку к груди, поклонился:
       - Я - Критон. У вас сумасшедшее лицо, мадемуазель Коломбина. В нем упоительным 
образом соединяются невинность и разврат.
       Судя по тону, это был комплимент, однако на "невинность" Коломбина обиделась.
       - "Критон" - это, кажется, что-то из химии?
       Хотела снасмешничать, показать тертому субъекту, что перед ним не какая-нибудь 
инженю, а зрелая, уверенная в себе женщина. Увы, вместо этого срезалась хуже, чем на 
экзамене по литературе, когда назвала Гете вместо Иоганна-Вольфганга 
Иоганном-Себастьяном..
       - Это из "Египетских ночей", - со снисходительной улыбкой ответил чесучовый. - 
Помните?
       
       Тра-та-та-та, младой мудрец, 
       Рожденный в рощах Эпикура.
       Критон, поклонник и певец
       Харит, Киприды и Амура.
       
       Нет, Коломбина совсем этого не помнила. Она даже не помнила, кто такие Хариты.
       - Любите ли вы предаваться любви ночью, на крыше, под рев урагана, когда тугие 
струи ливня хлещут ваше нагое тело? - не понижая голоса осведомился Критон. - А я очень 
люблю.
       Бедная иркутянка не нашлась, что на это ответить. Оглянулась на Петю, но тот, 
предатель, с озабоченным видом отошел в сторону, заведя разговор с бедно одетым молодым 
человеком, очень нехорошим собой: с выпуклыми горящими глазами, широким подвижным ртом и 
россыпью угрей на лице.
       - У вас должно быть упругое тело, - предположил Критон. - Стреловидное и поджарое, 
как у молодой хищницы. Я так и вижу вас в позе изготовившейся к прыжку пантеры. 
       Что было делать? Как отвечать?
       По иркутскому кодексу поведения следовало бы влепить наглецу оплеуху, но здесь, в 
кругу избранных, это было немыслимо - сочтут ханжой или, того хуже, жеманной 
провинциалкой. Да и что тут оскорбительного, сказала себе Коломбина. В конце концов этот 
человек говорит, что думает, а это честнее, чем заводить с понравившейся женщиной 
разговор о музыке или каких-нибудь там язвах общества. На "младого мудреца" Критон 
нисколько не походил, и все же от его дерзких речей Коломбину бросило в жар - прежде с 
ней никогда так не разговаривали. Она присмотрелась к откровенному господину 
повнимательней и решила, что он, пожалуй, чем-то похож на лесного бога Пана.