Невольник чести
Вошел в студию на негнущихся, деревянных ногах, словно поднимался на эшафот. Если только 
можно, Авва Отче, эту чашу мимо пронеси. 
Не пронесет - нельзя. 
Пока не включили камеру, Ипполит Вяземский, ведущий самой рейтинговой из всех 
информационно-аналитических программ Императорского телевидения, сидел, закрыв лицо 
руками, и думал: вот бы сейчас остановилось сердце. Откинуться назад, опрокинуться вместе 
с креслом и никогда, никогда больше не видеть этого массивного чиппендельского стола с 
батареей бутафорских телефонов, этого слепящего света, этого ненавистного серебристого 
задника с размашистой надписью "Честно говоря". 
Взял себя в руки, выпрямился, по привычке проверил безупречность крахмальных воротничков. 
До эфира оставалось десять секунд, уже пошла заставка: мужественный красавец с 
трехдневной щетиной на волевом подбородке и рассыпавшейся пшеничной прядью вкось (он 
самый, Ипполит Вяземский) тянет микрофон прямо к белым губам умирающего драгуна, а вокруг 
разрывы смертоносной шимозы, чмоканье о землю разрывных пуль дум-дум, и видно, как за 
Тереком гарцуют немирные горцы в папахах и черкесках с газырями. Разумеется, монтаж. 
Никогда в жизни Ипполит не совершил бы такой подлости - интервьюировать человека, 
которому предстоит вот-вот встретиться с вечностью. Но опросы показали, что с новой 
заставкой рейтинг передачи стал на ноль целых восемь десятых выше. Основной зритель 
программы - мелкие чиновники, приказчики и мастеровые, самый костяк электората, а им, 
согласно исследованиям специалистов по массовому сознанию, нравится мелодрама с 
латентными садо-мазохистскими коннотациями. 
"Господи Боже, прости и укрепи", - мысленно поправил Ипполит молитву нобелевского 
лауреата и твердым, красивым баритоном начал, сурово глядя в круглое дуло объектива: 
- Здравствуйте, дамы и господа. В студии ваш покорный слуга Ипполит Вяземский. Вы снова 
смотрите честную и беспристрастную передачу "Честно говоря". Сегодня нас с вами ожидает 
любопытнейшая экскурсия в некие интимные чертоги, куда не то что царь, но даже и сам 
столичный генерал-губернатор ходит исключительно пешком. 
Визажисты и имиджмейкеры не раз говорили Ипполиту, что он держится перед камерой не 
совсем правильно, слишком уж напряжен и неподвижен лицом. Поначалу множество нареканий 
вызывало и обыкновение ведущего держать левую руку под столом - это было неверно с точки 
зрения мимопсихологии. Но потом выяснилось, что телезрители к этой манере привыкли и даже 
полюбили ее, а обозреватели стали писать, будто Вяземский держит руку под столом нарочно, 
как бы намекая, что главный козырь он припрятывает на будущее. 
О, если б они знали, что пальцы невидимой для камеры руки намертво стиснуты, а ногти 
впиваются в ладонь, так что после эфира остаются кровавые стигматы - особенно в те дни, 
когда приходится говорить чудовищные гнусности. Как, например, сегодня. 
Ипполит привык на своей тошнотворной службе ко всякому, но испытание, выпавшее на его 
долю нынче, превосходило все мыслимые и немыслимые пределы. С мерзостью приготовленного 
материала не шли ни в какое сравнение ни позорнейший спецрепортаж о педофилии в стенах 
Святейшего Синода (пришлось расплачиваться нервным срывом и тремя неделями бессонницы), 
ни даже фальшивая сенсация о перемене пола председателем коммунистической партии, 
достойнейшим человеком и образцовым семьянином (коммунисты, разумеется, проиграли 
императорские выборы, но с Ипполитом случился микроинфаркт). 
Вчера Вяземского вызвал Шеф и в своей всегдашней задушевной манере сказал: 
- Ипа, золотко, горю. На тебя вся надежда. Выручай. ГубоК наехал - по всему меню: банки, 
шманки, офшоры, хуеры. Понял, гнида лысая, куда ветер дует. Дедушка снова в отключке, вот 
псы и борзеют. Сделай Губка, как ты умеешь. В нокаут, в кашу. Без интеллигентских соплей. 
Ты ж волк, а не какой-нибудь слюнявый Доренко-Пидоренко. 
Шеф коротко хохотнул, а Ипполит болезненно улыбнулся - его покоробил грубый выпад в адрес 
уважаемого коллеги. 
Когда же он просмотрел полученные от Шефа видеоматериалы, стало совсем худо. Всю ночь 
просидел в монтажной, то куря крепкие французские сигареты, то глотая сердечное. Один раз 
- на счастье рядом никого не было - из груди вырвалось глухое, сдавленное рыдание. 
Бедный ГубоК (так называли столичного генерал-губернатора - кто любовно, а кто и 
неприязненно) не заслужил этого подлого, запрещенного удара, равнозначного политическому 
убийству. Ипполит всегда симпатизировал маленькому, энергичному человеку, при котором 
Первопрестольная похорошела, посвежела, украсилась дивной красоты монументами. Столичные 
обыватели недаром полюбили потертую треуголку Губка и его знаменитые нафиксатуаренные усы 
а-ля фюрст Бисмарк. Ну себе на уме, ну окружен вороватыми чиновниками, ну любит и сам 
хорошо пожить, но зато ведь и о городе не забывает, а маленькие слабости - у кого их нет? 
И вот этого славного хлопотуна он, Ипполит Вяземский, должен втоптать в грязь. 
Невыносимо! 
Но Ипполит Вяземский - человек слова и исполнит долг чести. Как сказал великий Лао-цзы: 
"Благородный муж знает, что нет ничего белее признательности и чернее неблагодарности". 
Эта цитата не раз в трудную минуту укрепляла израненную душу тележурналиста. 
- Честно говоря, каждый из нас частенько наведывается в это уединенное место, - сказал 
Ипполит в камеру, чуть скривив уголок рта в саркастической усмешке. - И простые трудяги, 
и духовные особы, и звезды эстрады, и даже (многозначительная пауза) вершители наших 
судеб. 
На экране замелькали картинки всевозможных туалетов: деревенский нужник, вокзальный 
сортир, совмещенный санузел хрущобы, малахитовый гигиенический гарнитур из новорусского 
дворца (очень вероятно, что Шефу же и принадлежащего). 
- Ими-то, вершителями, мы сейчас и займемся. Честно говоря, нам стало интересно, на каких 
стульчаках восседают народные избранники - да вот хоть бы наш неутомимый 
генерал-губернатор, избирательная кампания которого построена на похвальном лозунге 
"Покупаем отечественное!" 
Ипполит просто физически ощутил, как рейтинг программы рванулся кверху. Электорат 
перестал рыскать по каналам, мечась между ток-шоу и футбольным обозрением, припал к 
экранам Императорского канала. По просторам великой державы прокатился многоголосый крик: 
"Ма-ань! Хорош по телефону болтать, давай сюда!" 
- Честно говоря, мы были уверены, что наш главный патриот проводит самые сокровенные 
минуты своей жизни наедине с унитазом родного Пролетарского завода, который бьется, как 
рыба о лед, пытаясь сбыть свою незатейливую продукцию. 
На экране крупным планом возник фаянсовый раструб уродливого творения подмосковных 
мастеров и наложением - изможденные лица сидящих без зарплаты рабочих. А сейчас - первый 
нокдаун: 
- У нашего генерал-губернатора три уборных в одной квартире, три в другой, четыре в 
загородном особняке и еще несколько в охотничьем домике. Ах, какой завидный рынок сбыта 
для отечественных производителей, подумали мы, - с деланой наивностью проговорил Ипполит 
и хищно подмигнул. - Ну и, по нашей обычной привычке, решили проверить. Смотрим отчет 
нашего специального корреспондента. 
Пошел большой, восьмиминутный сюжет - тошнотворные съемки скрытой камерой. Бедняга Губок 
- кто же за него после такого проголосует... 
Смотреть эту гадость еще раз у Ипполита не было сил. Он показал ассистенту, что сейчас 
вернется, и, пошатываясь, удалился в умывальную. 
Проглотил противорвотную таблетку. С ненавистью поглядел в зеркало на свое гладкое, 
лоснящееся от грима лицо. 
После прошлой передачи Липочка, придя из пансиона, спросила: "Папа, а что такое 
"подонок"? Зинаидыванна говорит, что ты подонок."