смотрела на него уже по-другому - то ли с испугом, то ли с неким ожиданием.
       А уже откланиваясь и подойдя к ручке (на этот раз Людмила Платоновна почему-то 
поцелую не противилась), инспектор шепнул:
       - Так ведь вся жизнь меж пальцев протечет. Грех. Ловкий человек воспользовался 
тем, что губернатор в этот момент самозабвенно, до челюстного хруста зевал, деликатно 
прикрыв рот сухой ладонью, и потому слышать нахальных слов не мог.
       Только всего и было. Но, ко всеобщему, и более всех самого Антона Антоновича, 
удивлению, с того дня Людмила Платоновна стала отличать петербуржца - можно сказать, 
взяла под свое покровительство. Он повадился часто бывать на ее половине и входил 
запросто, без доклада. И тогда по губернаторскому дому разносились звуки рояля, пение в 
два голоса и веселый смех. Антон Антонович сначала пытался участвовать в веселье, однако 
очень мучился явной своей излишностью, удалялся якобы для неотложных дел и потом мучился 
еще больше в тиши кабинета, ломая белые сухие пальцы. Были и выезды в узком кругу на 
пикник, и катания на лодке, и прочие дозволенные приличиями развлечения. Возможно, 
Владимиром Львовичем руководила искренняя симпатия к баронессе, которая, как мы уже 
упоминали, блистала и красотой, и качествами души, но несомненно и другое: тесная дружба 
с самой влиятельной женщиной губернии была нужна синодскому комиссару и для иных целей.
       
       * * *
       
       Прямо от супругов фон Гаггенау вновь прибывший отправился с визитом к 
почтмейстерше Олимпиаде Савельевне Шестаго, хозяйке салона, оппозиционного 
губернаторскому. Общество Заволжска в ту пору было поделено на две негласные партии, 
которые можно условно определить как консервативную и прогрессистскую (последнюю еще 
иногда по старой памяти называли либеральной, хотя в нынешней России это слово решительно 
выходит из моды). Оба лагеря возглавлялись женщинами. Консервативная партия, как тому и 
надлежит быть, являлась правящей, и истинным ее вождем была Людмила Платоновна. 
Большинство чиновников и их жен по положению, роду деятельности и естественным убеждениям 
тяготели именно к этому штандарту.
       В партию оппозиционную входили в основном люди молодые и дерзкие из числа 
учителей, инженеров и телеграфно-почтовых служащих, причем политическая окраска последних 
определялась принадлежностью к ведомству, которым руководил супруг Олимпиады Савельевны, 
нахолившийся в совершеннейшем рабстве у своей половины. Госпожа Шестаго в городе 
почиталась за красавицу, но совсем в ином роде, нежели губернаторша: брала не статностью 
и милодушием, а, напротив, худобой и злоязычием, или же грациозностью и 
интеллектуализмом, как определяла эти достоинства сама Олимпиада Савельевна. Происходила 
сия дама из рода купцов-миллионщиков и принесла мужу в приданое триста тысяч, о чем не 
забывала напомнить ему при малейшем помрачении семейного небосвода, по большей части 
исключительно безоблачного. В ее богатом, хлебосольном доме поощрялись такие экзотические 
для Заволжья обычаи, как безбожие, чтение запрещенных газет и вольные рассуждения о 
парламентаризме. На четверги Олимпиады Савельевны всякий мог приходить запросто, и 
приходили очень многие, потому что, как было сказано, стол отличался обилием, да и 
разговоры по провинциальным меркам случались интересные.
       Поскольку день первых визитов Бубенцова выпал как раз на четверг, он и заявился в 
стан прогрессистов, не озаботясь быть приглашенным, что - как и сам факт посещения 
почтмейстерши - свидетельствовало о доскональном знании обычаев и расстановки сил в 
губернии.
       Появление петербуржца произвело среди либералов настоящий фурор, так как между 
собой они уже решили, что этот агент реакции прислан именно из-за них, искоренять в 
заволжском обществе вольнодумство и крамолу. С одной стороны, это было тревожно, с 
другой, пожалуй, приятно (еще бы, сам обер-прокурор обеспокоен заволжскими карбонариями), 
но больше все-таки тревожно.
       Однако "агент реакции" оказался вовсе не страшен. Во-первых, он выказал полнейшее 
отсутствие всякого обскурантизма и совершенно свободно говорил о новой литературе - о 
графе Толстом и даже о французской натуральной школе, о которой в городе пока знали 
больше понаслышке. Изрядное впечатление произвел и острый как бритва язык гостя. Когда 
инспектор народных училищ Илья Николаевич Федякин, слывший у прогрессистов язвой, каких 
мало, попробовал дать чересчур самоуверенному говоруну укорот, выяснилось, что Владимир 
Львович туземному зоилу не по зубам.
       - Приятно слышать такие смелые суждения из уст служителя богобоязненности, - 
сказал Илья Николаевич, иронически щуря глаза и поглаживая бороду, что у него обозначало 
нешуточное раздражение. - С обер-прокурором, поди, частенько этак вот о физиологической 
любви у Мопассана рассуждаете?
       - "Физиологическая любовь" - это масло масляное, - тут же срезал оппонента 
Бубенцов. - Или у вас в Заволжске все еще преобладает романтический взгляд на отношения 
между полами?
       Олимпиада Савельевна даже покраснела - так неловко ей стало перед умным человеком, 
что Федякин сидит у нее на самом почетном месте, во главе стола, и поспешила высказаться 
против всякого ханжества и притворства в половом партнерстве.
       С почтмейстершей проворный петербуржец поступил еще решительней, чем с 
губернаторшей. Когда уходил - раньше всех прочих гостей, словно давая им возможность 
обстоятельно перемыть ему косточки, - Олимпиада Савельевна, к тому времени уже совершенно 
ослепленная столичным блеском, вышла проводить дорогого гостя в прихожую. Протянула руку 
для пожатия (целовать у прогрессистов, разумеется, было не в заводе), и Бубенцов руку 
взял, но не за кисть, а за локоть. Мягким, но поразительно властным движением притянул 
хозяйку к себе и, ни слова не говоря, поцеловал в уста так крепко, что у бедной Олимпиады 
Савельевны, которую за все двадцать девять лет жизни никто еще так не целовал, ноги 
сделались будто ватные и потемнело в глазах. К гостям она вернулась вся розовая и самым 
энергичным образом пресекла попытки мстительного Ильи Николаевича денигрировать ушедшего.
       Таким образом, посланец Константина Петровича в первый же день пребывания в 
губернии завел приязненные отношения с обеими заволжскими царицами, причем дружба с 
Олимпиадой Савельевной была особенно приятна еще и тем, что дом этой дамы непосредственно 
примыкал к зданию почтамта, где директорствовал ее супруг, с которым Бубенцов очень скоро 
тоже оказался на приятельской ноге, так что без церемоний заходил к нему в кабинет и имел 
неограниченный доступ к единственному на все Заволжье телеграфному аппарату. Этой 
привилегией Владимир Львович усердно пользовался и даже обходился без помощи 
телеграфиста, поскольку, как выяснилось, превосходно умел обращаться с хитроумной машиной 
Бодо. Иной раз бывало, что синодский инспектор заглядывал на почтамт и за полночь, что-то 
там отправлял, получал и вообще держался как у себя дома.
       
       * * *
       
       Но если среди местных дам триумф балтийского варяга был сокрушителен и несомненен, 
то с мужчинами вышло менее гладко.
       Единственным явным завоеванием на этом поприще (почтмейстер Шестаго не в счет, 
потому что лицо несамостоятельное) для Бубенцова стал союз с полицмейстером Лагранжем.
       На то имелись свои причины. Феликс Станиславович Лагранж в городе был человеком 
новым, присланным взамен недавно почившего подполковника Гулько, многолетнего верного 
помощника во всех начинаниях Антона Антоновича и владыки Митрофания. Покойника у нас все 
любили, все к нему привыкли, и министерского назначенца приняли настороженно. Новый