полицмейстер был мужчина крупный, красивый, с аккуратными височками и живописно 
нафабренными усами. Вроде и услужлив, и к начальству почтителен, но архиерею не 
понравился - сам напросился ходить к преосвященному на исповедь, а слова говорил 
неискренние и чересчур интересничал по части набожности.
       Заволжск полицмейстеру тоже не угодил. Прежде всего тем, что очень уж смирен и 
бессобытиен. По счастью, в губернии вовсе отсутствует революционная зараза, потому что до 
Митрофания и барона она завестись не успела, а после было не с чего. Ни больших 
мануфактур, ни университетов у нас нет, особенных социальных несправедливостей тоже не 
наблюдается, а какие есть, на те можно пожаловаться начальству, так что бунтовать вроде 
бы и незачем. Вопреки государственному обыкновению, в губернии даже нет собственного 
жандармского управления, потому что раньше, когда было, служащие от безделья спивались 
или впадали в меланхолию. Полицмейстер в Заволжске заодно ведает и всеми делами 
жандармской части, на что первоначально и польстился Феликс Станиславович, когда 
соглашался на это назначение. Это уж он потом понял, как жестоко подшутила над ним судьба.
       Обстоятельства, при которых завязалась дружба Бубенцова с полицейским 
предводителем, остались неведомы для местных жителей, хотя от их внимания вообще-то мало 
что укрывается, и произошло это сближение так стремительно, что возник слух: инспектор в 
губернию не просто так припожаловал, а по тайной ябеде Лагранжа, который решил не мытьем, 
так катаньем обратить к своей персоне взоры высшей власти. Во всяком случае, после 
прибытия синодального инквизитора Феликс Станиславович произвел демонстрацию вовсе 
перестал ходить на исповедь к преосвященному.
       Итак, в считанные дни Бубенцов произвел в Заволжске настоящий coup 
d'etat<государственный переворот (фр.)>, захватив почти все стратегические пункты: 
администрацию в лице Людмилы Платоновны, полицию в лице Феликса Станиславовича и 
общественное мнение вкупе с почтой и телеграфом в лице Олимпиады Савельевны. Оставалось 
прибрать к рукам власть церковную и судебную, но тут-то и вышла осечка.
       
       * * *
       
       Владыка, к которому Бубенцов явился в пятницу, наутро после первых своих визитов, 
был с непрошеным проверяльщиком суров и, уклонившись от пустых разговоров, сразу спросил, 
в чем, собственно, состоят цель приезда и полномочия синодального эмиссара. Владимир 
Львович немедленно переменил манеру (а начинал этак постно-благостно, с цитатами из 
Священного Писания) и коротко, деловито изложил суть своей миссии:
       - Владыко, вам отлично известно, что современная государственная линия в отношении 
религиозного обустройства России заключается во всемерном усилении руководящей и 
наставляющей роли православия как духовной и идейной опоры империи. Держава наша велика, 
но неустойчива, потому что одни верят в Христа трехперстие, другие двуперстно, третьи 
слева направо, пятые признают Иегову, а Христа отвергают, шестые и вовсе поклоняются 
Магомету. Думать можно и должно по-разному, но вера у многонационального народа, который 
хочет остаться единым, должна быть одна. Иначе нас ждут раздор, междуусобица и полный 
крах нравственности. Вот в чем состоит кредо Константина Петровича, и государь 
придерживается того же взгляда. Отсюда и настойчивые требования, с которыми Святейший 
Синод обращается к архипастырям тех губерний, где многочисленны иноверцы и схизматики. Из 
западных, из балтийских, даже из азиатских губерний архиереи ежемесячно доносят о тысячах 
и десятках тысяч обращенных. Из одного только Заволжья, где процветают и раскол, и 
магометанство, и даже язычество, никаких отрадных вестей не поступает. Заявляю прямо: я 
прислан сюда прежде всего для разъяснения, чем вызвана эта пассивность - неумением или 
нежеланием.
       Владимир Львович сделал уместную для сих слов паузу и продолжил уже значительно 
мягче:
       - Ваше бездействие наносит ущерб монолитности империи и самой идее российской 
государственности, подает скверный пример прочим архиереям. Я с вами, владыко, совершенно 
откровенен, поскольку вижу в вас натуру практическую, а вовсе не прекраснодушного 
мечтателя, каким представляют вас некоторые у нас в Петербурге. Так что давайте говорить 
без экивоков, по-деловому. У нас с вами есть общий интерес. Нужно, чтобы здесь, в 
Заволжье, произошло настоящее торжество истинноверия - поголовный переход староверов в 
лоно православия, многотысячное крещение башкиров или еще что-нибудь столь же 
впечатляющее. Это будет спасительно для вас, поскольку ваша епархия выйдет из числа 
опальных, и весьма полезно для меня, потому что эти свершения станут прямым результатом 
моей поездки.
       Видя недовольство на лице собеседника и ошибочно приняв эту гримасу за сомнение. 
Бубенцов добавил:
       - Ваше преосвященство не знает, как взяться за дело? Не извольте беспокоиться. Для 
того я и прислан. Отлично все устрою, только не ставьте мне палок в колеса.
       Владыка, как человек и в самом деле прямой, не стал ходить вокруг да около и 
ответил в том же тоне:
       - Это ваше кредо - вредная глупость. Константин Петрович не вчера на свет родился 
и не хуже меня понимает, что насильно никого к иной вере не склонишь, и речь может идти 
лишь о следовании тому или иному религиозному обряду, а это в смысле монолитности 
государства никакого значения не имеет. Полагаю, что господин обер-прокурор преследует 
какие-то иные цели, к вере касательства не имеющие. Например, внедрение полицейских 
способов правления и в сферу духовную.
       - Ну и что с того? - хладнокровно пожал плечами Бубенцов. - Наша с вами империя 
если и устоит, то лишь благодаря усилию воли, проявленному властью предержащей. Всякий 
инакомыслящий и инаковерующий должен ежечасно помнить о том, что за ним есть досмотр и 
пригляд, что баловать и своенравничать ему не дадут. Свободы - это для галлов и 
англосаксов, наша же сила - в единстве и послушании.
       - Вы мне толкуете про политику, а я вам про человеческую душу. Митрофаний вздохнул 
и далее сказал такое, чего не следовало бы. - У меня в епархии новообращенных мало, 
потому что не вижу резона раскольников, мусульман и немецких колонистов в православие 
переманивать. По мне, пусть всякий верует как хочет, только бы в Бога веровал, а не в 
дьявола. Вели бы себя по-божески, и довольно будет.
       Бубенцов, блеснув глазами, сказал - вкрадчиво, но с неприкрытой угрозой:
       - Интересное суждение для губернского архиерея. Отнюдь не совпадающее с мнением 
Константина Петровича и государя императора.
       К сему моменту Митрофанию уже всё стало ясно и про посетителя, и про его 
дальнейшие вероятные демарши, поэтому владыка не церемонясь поднялся, показывая, что 
разговор окончен:
       - Знаю. Оттого и сообщаю вам свое суждение без свидетелей, для полной меж нами 
недвусмысленности. Поднялся и Бубенцов, коротко сказал с поклоном:
       - Что же, за откровенность благодарю. Удалился и более своими посещениями 
архиерейское подворье не обременял. Объявление войны было сделано и принято. Наступила 
пауза, обычная перед началом генеральной баталии, и ко времени, когда начинается наша 
история, это затишье еще не окончилось.
       
       * * *
       
       Вскоре после неудачного наступления на твердыню веры последовал набег на опору 
правосудия. Просвещенный своими доброхотами, к тому времени уже многочисленными, Бубенцов