подступился не к председателю окружного суда и не к окружному прокурору, а к помощнику 
сего последнего Матвею Бенционовичу Бердичевскому.
       Беседа состоялась в Дворянском клубе, куда Матвея Бенционовича приняли сразу же по 
выслуге им личного дворянства на основании рекомендации барона фон Гаггенау. В клуб 
Бердичевский заглядывал частенько, и не из фанаберии, свойственной выскочкам, а по более 
прозаической причине: дома у многодетного товарища прокурора царил такой шахсей-вахсей, 
что даже сему чадолюбивому отцу семейства иной раз требовалась передышка. Обыкновенно 
Матвей Бенционович сидел вечером один в клубной библиотеке и играл сам с собой в шахматы 
- достойных противников по этой мудреной игре в нашем городе у него не было.
       Владимир Львович подошел, представился, предложил сыграть. Получил право первого 
хода, и на какое-то время в библиотеке воцарилась полная тишина, лишь изредка по доске 
звонко постукивали малахитовые фигурки. К удивлению и удовольствию Бердичевского, 
соперник ему попался нешуточный, так что пришлось повозиться, но все же мало-помалу 
черные стали брать верх.
       - Процессик бы, - вздохнул вдруг Бубенцов, прервав молчание.
       - Что-с?
       - Мы ведь с вами одного поля ягоды, - душевно сказал Владимир Львович. - Лезем 
вверх, срывая ногти, а все вокруг только и норовят спихнуть вниз. Вы - выкрест, вам 
трудно. Вся ваша опора - губернатор и владыка. Однако уверяю вас, ни первый, ни тем более 
последний долго не продержатся. Что с вами-то будет? - Поставил слона, объявил: - Гарде.
       - Процессик? - переспросил Матвей Бенционович, сосредоточенно глядя на доску и 
вертя пальцами кончик своего длинного носа (имелась у него такая неприятная привычка).
       - Именно. Над раскольниками. Кощунства там какие-нибудь, а еще лучше бы 
изуверства. Глумление над православными святынями тоже неплохо. Начать надобно с 
какого-нибудь купчины, из особо почитаемых. У богатого человека мошна всегда впереди веры 
идет. Как следует прижать - поймет свою выгоду, отступится, а за ним и многие потянутся. 
Сейчас со староверов, поди, и полиция мзду имеет, и консисторские, и ваши судейские, а 
тут мы с них возьмем не деньгами - троеперстием, и чтоб непременно с чады, домочадцы и 
прихлебатели. Каково?
       - Не имеют, - ответил Матвей Бенционович, вычисляя какую-то головоломную 
комбинацию.
       - В каком смысле?
       - Полиция и консисторские с раскольников. И судейские тоже. У нас в губернии не 
заведено-с. Пешечку возьму.
       - А ферзь? - удивился Бубенцов, но тут же не мешкая ферзя сожрал. Вот так же и 
покровители ваши съедены будут, и в самом скором времени. Мне, господин Бердичевский, 
понадобится в помощь опытный законник, хорошо знающий местные условия. Подумайте. Это 
ведь большой карьерой пахнет, хоть бы даже и не по чисто юридической, а по 
церковно-судебной части. Там и ваше еврейство не помеха. Многие столпы благозакония 
происходили из вашей нации, да и сейчас среди выкрестов имеются ревностнейшие пропагаторы 
православия. И про последствия упрямства тоже подумайте. - Он красноречиво помахал взятым 
ферзем. - У вас ведь семья. И я слышал, снова прибавление ожидается?
       Отчаянно труся и оттого избегая поднимать глаза от доски, Матвей Бенционович 
пробормотал:
       - Извините, сударь, но, во-первых, вам мат. А во-вторых (это он произнес уже 
совсем почти что шепотом и с сильным дрожанием голоса) - вы негодяй и низкий человек.
       Сказал и зажмурился, вспомнив разом и про двойную дуэль, и про двенадцать детей, и 
про грядущее прибавление.
       Бубенцов усмехнулся, глядя на побледневшего храбреца. Оглянулся, нет ли кого 
поблизости (никого не было), пребольно щелкнул Матвея Бенционовича по кривому носу и 
вышел вон. Бердичевский шмыгнул ноздрями, уронил на шахматную доску две вишневые капли, 
сделал неубедительную попытку догнать обидчика, но в глазах от выступивших слез всё 
затянулось радужной пленкой. Матвей Бенционович постоял-постоял и снова сел.
       
       * * *
       
       И теперь осталось только рассказать про свиту необычного синодального 
проверялыдика, ибо в своем роде эта пара была не менее колоритной, чем сам Владимир 
Львович.
       Секретарем при нем состоял губернский секретарь Тихон Иеремеевич Спасенный, тот 
самый благообразного вида господин, что ласково кивнул будочнику из окна черной кареты. 
По самой фамилии этого чиновника, а еще более по манере держаться и разговаривать было 
ясно, что происходит он из духовного звания. Говорили, что Константин Петрович приблизил 
его к своей особе, выдвинув из простых псаломщиков - видно, усмотрел в скромном 
причетнике нечто особенное. В Синоде Тихон Иеремеевич состоял на должности мелкой, 
невидной и малооплачиваемой, однако часто бывал удостоен доверительных, с глазу на глаз, 
бесед с самим обер-прокурором, так что многие, даже и среди иерархов, его побаивались.
       К Бубенцову этот тихий как мышь чиновничек был приставлен в качестве ока 
доверяющей, но проверяющей власти и поначалу выполнял свои обязанности добросовестно, но 
ко времени прибытия вышеупомянутой кареты в Заволжск совершенно подпал под чары своего 
временного начальника и сделался безоговорочным его клевретом, очевидно рассудив, что 
"никтоже может двема господинома работати". Чем взял его Владимир Львович, нам неведомо, 
но думается, что для такого изобретательного и талантливого человека задача оказалась не 
из трудных. Тихон Иеремеевич сохранил верность своему ремеслу, только теперь шпионил и 
вынюхивал не во вред Бубенцову, а исключительно ради его пользы - очень возможно, что, 
будучи человеком дальнего ума, углядел в подобной смене вассальной зависимости для себя 
выгоду. При невеликом росте и вечной привычке втягивать голову в плечи Спасенный обладал 
противоестественно длинными, клешастыми руками, свисавшими чуть не до колен, поэтому 
Владимир Львович первое время звал его Орангутаном, а после приспособил ему еще более 
обидную кличку Срачица. (Дело в том, что Тихон Иеремеевич отличался истовой набожностью, 
через слово, к месту и не к месту, употреблял речения из Священного Писания и как-то раз 
имел неосмотрительность произнести перед своим сюзереном, что во убережение от лукавого 
носит под сюртуком некую особенную сорочку, которую назвал "освященной срачицей".) На 
шутки начальника Спасенный, как подобает христианину, не обижался и лишь кротко повторял: 
"Окропиши мя иссопом и очищуся, омьюши мя и паче снега убелюся".
       Губернский секретарь повсюду тенью следовал за Бубенцовым, однако при этом 
каким-то чудом успевал еще и мелькать в самых неожиданных местах, благо в Заволжске он 
освоился на удивление быстро. То его видели в храме подпевающим на клиросе, то на базаре 
торгующимся из-за меда с пасечниками-староверами, то в салоне у Олимпиады Савельевны 
беседующим со стряпчим Коршем, который считается у нас в губернии первым докой по 
наследственным делам.
       Поразительно, как субъект, подобный Спасенному, мог водиться и даже 
приятельствовать с зверообразным бубенцовским кучером. Этот Мурад был сущий абрек, 
разбойник с большой дороги. В Заволжске его окрестили Черкесом, хотя был он не из 
черкесов, а из какого-то другого горского племени. Ну да кто их там, чернобородых, 
разберет. Мурад состоял при Владимире Львовиче не только кучером, но и камердинером, и 
дядькой, а при случае и телохранителем. Никто толком не знал, с чего он был так 
по-собачьи предан своему господину. Известно лишь, что ходил он за Бубенцовым с самого 
детства и достался ему в наследство от отца. Бубенцов-старший, из кавказских генералов, 
когда-то давно, лет двадцать или тридцать назад, спас юного Мурада Джураева от мести