Пелагию, круглые щеки сложились складочками в добродушную улыбку.
       - Кого это ты, Герасим, конвоируешь? Ого, и наследный инфант при тебе.
       - Сестрица барыне послание от владыки несет.
       Ездок сделал почтительную мину, приподнял с распаренной лысины шляпу:
       - Позвольте отрекомендоваться. Кирилл Нифонтович Краснов, здешний помещик и сосед. 
Садитесь, матушка, прокачу, что ж вам утруждаться. И собакуса давайте прихватим, а то 
Марья Афанасьевна, поди, без него скучает. Глядит с высокого крыльца, не видно ль милого 
гонца.
       - Это из Пушкина? - спросила Пелагия, усаживаясь рядом с симпатичным говоруном.
       - Польщен, - поклонился тот, щелкнув кнутом. - Нет, это я сам сочиняю. Строчки 
льются из меня сами собой, по всякому поводу и вовсе без повода. Только вот в 
стихотворения не складываются, а то был бы славен не меньше Некрасова с Надсоном.
       И продекламировал:
       Мои стихи легки, как блохи.
       Поверьте мне, мои стихи Не так уж, в сущности, плохи, Или, верней, не так уж плохи.
       Через минуту-другую уже подъезжали к большому дому, снаряженному всеми атрибутами 
великолепия, каким оно рисовалось минувшему столетию, дорической колоннадой, недовольными 
львами на постаментах и даже медными грос-егерсдорфскими единорогами по краям лестницы.
       В прихожей Краснов почему-то шепотом спросил у миловидной горничной:
       - Что, Танюша, как она? Видишь, Закусая ей вот доставил.
       Синеглазая пухлогубая Танюша только вздохнула:
       - Очень плохи. Не едят, не пьют. Всё плачут. Только недавно доктор уехал. Ничего 
не сказал, головой вот этак покачал и уехал.
       
       * * *
       
       В спальне у больной было сумрачно и пахло лавандовыми каплями. Пелагия увидела 
широкую кровать, тучную старуху в чепце, полулежавшую-полусидевшую на груде пышных 
подушек, и еще каких-то людей, рассматривать которых прямо сразу, с порога, было 
неудобно, да и темновато - пусть сначала глаза привыкнут.
       - Закусаюшка? - басом спросила старуха и приподнялась, протягивая дряблые полные 
руки. - Вот он где, брыластенький мой. Спасибо, батюшка, что доставил. (Это Краснову.) 
Кто это с вами? Монашка? Не вижу, подойди! (Это уже Пелагии.) Та приблизилась к кровати, 
поклонилась.
       - Вам, Марья Афанасьевна, пастырское благословение и пожелание скорейшего 
выздоровления от владыки. С тем и послал меня, инокиню Пелагию.
       - Что мне его благословение! - сердито молвила генеральша Татищева. Сам отчего не 
пожаловал? Ишь, черницу прислал, отделался. Вычеркну к лешему из духовной всё, что церкви 
отписано.
       Щенок уже был у нее на руках и вылизывал старое, морщинистое лицо, не встречая ни 
малейшего противодействия.
       У ног Пелагии раздался зычный лай, и на постель взгромоздился белыми лапами 
широкогрудый курносый кобель с обиженно наморщенным крутым лбом.
       - Не ревнуй, Закидайка, - сказала ему больная. - Это же твой сынок, кровиночка 
твоя. Ну, дай и тебя приласкаю.
       Она потрепала Закусаева родителя по широкому загривку, стала чесать ему за ухом.
       Пелагия тем временем искоса разглядывала прочих, кто находился в спальне.
       Молодой человек и девица, вероятно, были внуком и внучкой генеральши. Он - Петр 
Георгиевич, она - Наина Георгиевна, оба Телиановы, по отцу. Им, надо полагать, и главная 
выгода от завещания.
       Пелагия попыталась представить, как этот ясноглазый, переминающийся с ноги на ногу 
брюнет подсыпает бедным псам яд. Не получилось. Про девушку, писаную красавицу - высокую, 
горделивую, с капризно приспущенными уголками рта - плохого думать тоже не хотелось.
       Был еще и мужчина в пиджаке и русской рубашке, с простым и приятным лицом, 
которому удивительно не шли пенсне и короткая русая бородка. Кто таков - непонятно.
       - Преосвященный прислал вам письмо, - сказала Пелагия, протягивая Татищевой 
послание.
       - Что ж ты молчишь? Дай.
       Марья Афанасьевна пригляделась к монашке получше. Видно, отметила и очки, и манеру 
держаться - поправилась:
       - Дайте, матушка, прочту. А вы все ужинать ступайте. Нечего тут заботу изображать. 
Матушка тоже кушать пожалуйте. Таня, ты ей комнату отведи - ту, угловую, в которой давеча 
Спасенный этот ночевал. И очень складно выйдет. Он Спасенный, а она спасенная, потому что 
Христова невеста. Если Владимир Львович приедет, как грозился. Спасенного этого во 
флигель отселить. Ну его, противный.
       
       * * *
       
       Обустраивая гостью в светлой, опрятной комнатке первого этажа, выходившей окном в 
сад, словоохотливая Таня рассказывала про то, кто такой Спасенный, что останавливался 
здесь прежде. Пелагия про Спасенного знала (да и как ей было про него не знать, если на 
архиерейском подворье в последние недели только и разговоров было, что о синодальном 
инспекторе и его присных), но слушала внимательно. Правда, Таня почти сразу перешла на 
бубенцовского черкеса - какой он страшный, а все ж таки тоже человек, и ему ласкового 
слова хочется.
       - Как я вечером во дворе с ним повстречалась - задрожала. А он посмотрел на меня 
своими черными глазами и вдруг как обхватит вот тут. Я аж обмерла вся, а он... - 
рассказывала Таня полушепотом, недовзбив подушку, да вдруг спохватилась. - Ой, матушка, 
что это я! Вам про такое слушать нельзя, вы инокиня.
       Пелагия улыбнулась милой девушке. Умылась с дороги, потерла мокрой щеткой рясу, 
чтоб отчистить дорожную пыль. Немножко постояла у окна, глядя в сад. Был он чудо как 
хорош, хоть и запущен. А может, оттого и хорош, что запущен?
       Вдруг где-то близко послышались голоса. Сначала мужской, приглушенный и 
прерывающийся от сильного чувства:
       - Клянусь, я сделаю это! После этого тебе все равно жить здесь станет невозможно! 
Я заставлю тебя уехать!
       Совсем немного любовных речей довелось слышать сестре Пелагии в своей жизни, 
однако все же достаточно, чтобы сразу определить - это был голос человека безумно 
влюбленного.
       - Если и уеду, то не с вами, - донесся девичий голос еще ближе, чем первый. - И 
посмотрим еще, уеду ли.
       Бедняжка, подумала Пелагия про мужчину, она тебя не любит.
       Стало любопытно. Тихонько толкнув створку окна, она осторожно высунулась.
       Комната была самая крайняя, справа от окна уже находился угол дома. Девушка стояла 
как раз на ребре, видная со спины, и то лишь до половины. По розовому платью Пелагия 
сразу поняла, что это Наина Георгиевна. Жалко только, мужчину из-за угла было не видно.
       В этот миг донесся звон колокола - звали к ужину 
       
       * * *