- В мать, - отрезала хозяйка. - Такая же блажная, только еще от князька страсть к 
фасону унаследовала. Раньше слово было для этого хорошее, русское - суебесие. То актеркой 
хотела стать, всё монологи декламировала, то вдруг в художницы ее повело, а теперь вообще 
не поймешь что несет - заговариваться стала. Сама я виновата, много баловала ее 
девчонкой. Жалела, что маленькая, что сирота. И на Полиночку сильно похожа была... Что, 
ведут?!
       Она приподнялась на кресле, прислушалась и снова села.
       - Нет, показалось... Что с ними будет, как помру - бог весть. Вся надежда на 
Степана. Честный он, верный, порядочный. Вот бы Наине какого мужа надо, и любит он ее, я 
вижу, да разве она понимает, что в мужчинах ценить надо? Степа - воспитанник наш. Вырос 
здесь, поехал в Академию на художника учиться, а тут Аполлон Николаевич преставился. Так 
Степан, хоть и мальчишка еще был, учебу бросил, вернулся в Дроздовку, взял в руки 
хозяйство и ведет дело так, что мне вся губерния завидует. А ведь не по сердцу ему это 
занятие, я вижу. Но ничего, не ропщет, потому что долг понимает... Виновата я перед ним, 
грешница. Повздорила позавчера и с ним, и с внуками, из-за Загуляя не в себе была. 
Переделала духовную, теперь вот самой совестно...
       Пелагия открыла было рот спросить, что за изменения сделаны в завещании, но 
прикусила язык, ибо с Марьей Афанасьевной происходило нечто диковинное.
       Генеральша разинула рот, выпучила глаза, складки ниже подбородка заходили мелкими 
волнами.
       Удар, испугалась монахиня. И очень просто - при такой дебелости далеко ли до 
апоплексии.
       Но Татищева признаков паралича не выказывала, а наоборот, рывком вскинула руку и 
указала пальцем куда-то инокине за спину.
       Пелагия обернулась и увидела, что к лестнице из сада, оставляя на земле алый след, 
ползет Закидай. Из белой бугристой головы пса торчал крепко засевший топорик, почему-то 
выкрашенный синим, так что вся эта бело-сине-красная гамма в точности повторяла цвета 
российского флага.
       Закидай полз из последних сил, высунув язык и глядя в одну точку туда, где застыла 
охваченная ужасом Марья Афанасьевна. Не скулил, не повизгивал, просто полз. У самой 
веранды силы его иссякли, он ткнулся башкой в нижнюю ступеньку, два раза дернулся и замер.
       Татищева зашелестела платьем, кренясь набок, и прежде чем сестра Пелагия успела ее 
подхватить, повалилась на пол - голова старухи сочно стукнулась о сосновые доски. 
Лишившийся колыбели Закусай мягким белым мячиком покатился по веранде и жалобно тявкнул 
спросонья.
       
       IV
       ГНЕЗДО АСПИДОВ
       
       Удара доктор не обнаружил, но и обнадеживать не стал. Сказал, нервная горячка, 
медицинская наука тут ничего поделать не может. Бывает, что и совершенно здоровый человек 
от потрясения в считанные часы сгорает, а тут преклонные лета, и сердце, и истерический 
склад натуры. На вопрос, что же все-таки делать, чем лечить, подумав, ответил странно: 
"Отвлекать и радовать".
       А чем ее отвлечешь, если она все время только об одном говорит? Чем порадуешь, 
если у нее из глаз беспрестанно слезы текут? Да еще никого из близких к себе не 
подпускает, кричит: "Все вы убийцы!" Уехал доктор, взяв за визит положенную мзду, и на 
семейном совете было решено просить сестру Пелагию взять на себя духовную опеку над 
болящей. Тем более что и сама Марья Афанасьевна, не желавшая видеть ни внуков, ни 
соседей, ни даже управляющего, про монахиню всё время спрашивала и требовала "ее к себе в 
спальню чуть не каждый час.
       Пелагия шла на зов, садилась подле изголовья и терпеливо выслушивала лихорадочные 
речи генеральши. Шторы в комнате были задвинуты, на столике горела лампа под зеленым 
абажуром, пахло анисом и мятными лепешками. Татищева то всхлипывала, то испуганно 
вжималась в подушку, то вдруг впадала в ярость, но это, впрочем, ненадолго, потому как 
долго гневаться сил у нее уже не было. Почти постоянно под боком у нее лежал Закусай, 
которого Марья Афанасьевна гладила, называла "сироткой" и закармливала шоколадом. 
Бедняжка совсем истомился от неподвижности и время от времени устраивал бунт с лаем и 
визгом. Тогда Таня брала его на поводок и уводила погулять, однако все время, пока они 
отсутствовали, хозяйка тревожилась и поминутно взглядывала на большие настенные часы.
       Пелагия, конечно, жалела страдалицу, но в то же время и удивлялась, откуда в 
слабом, еле ворочающем языком человеке столько злобы.
       Марья Афанасьевна говорила, целуя Закусая в сморщенную мордочку:
       - Насколько же собаки лучше людей! Прислушиваясь к голосам, смутно доносившимся 
откуда-то из глубин дома, ненавидяще шипела:
       - Не дом, а гнездо аспидов.
       Или же просто, уставившись на руки инокини, проворно постукивавшие спицами, 
кривилась.
       - Что это вы, матушка, вяжете? Гадость какая. Немедленно выбросьте.
       Однако неприятнее всего были приступы подозрительности, охватывавшей генеральшу по 
нескольку раз на дню. Тогда-то прислуга и кидалась разыскивать сестру Пелагию. Находили 
ее у себя в комнате, или в библиотеке, или в парке и доставляли к Марье Афанасьевне, а та 
уже съежилась вся, забилась под одеяло - видно только испуганно блестящие глаза - и 
шепчет:
       - Я поняла, это Петька, больше некому! Он меня ненавидит, извести хочет! Его ведь 
здесь насильно держат, я за него перед исправником отчитываюсь. Он меня "бенкендорфом" 
обзывал и еще по-всякому. Он это, он, телиановское отродье! Во всем я ему помеха. Хотел 
деревенских ребятишек учить, я не дала, потому что ничему хорошему он не научит. Денег 
тоже не даю - нигилистам своим отошлет. А тут еще совсем с ума съехал, удумал на Таньке 
моей жениться. Это на горничной-то! "Вы, говорит, бабушка, не смейте ей тыкать, вы в ней 
должны человека увидеть". Хорошо выйдет, а? Если мой внук на дворовой вертихвостке 
женится! Ладно бы еще любил ее без памяти, всякое бывает, так нет. Это у него идея - себя 
на алтарь положить, чтобы из полуграмотной девки просвещенную женщину сделать. "Великие 
дела, говорит, для великих людей, а я человек маленький, и дело мое будет маленькое, но 
зато хорошее. Если каждый из нас хоть одного кого-то счастливым сделает, так уже его 
жизнь не впустую прошла". Я ему: "Не сделаешь ты девку счастливой без любви, хоть озолоти 
ее всю, хоть все на свете книжки ей вслух прочитай. Зачем Таньке голову морочишь? Я уж ей 
и жениха присмотрела, Прасолова сынка, в самый раз ей будет. А ты в нее только ненужную 
амбицию поселяешь, хочешь, чтоб она всю жизнь несбывшимся маялась". И ведь, что самое-то 
стыдное, даже не спит с ней, такой малахольный! Я чай, если б похаживал к ней по ночам, 
быстро бы перебесился и в ум вошел. Ну что вы на меня, матушка, с укоризной-то глядите? Я 
жизнь прожила, знаю, что говорю.
       А час спустя у ней в голове было уже другое:
       - Нет, это Наинка. Взбесилась от томления. Я эту натуру отлично знаю, сама такая 
была. Помню, как станет невтерпеж до жизни дорваться, так и задушила бы родителей своими 
руками, только бы на волю. Особенно когда семнадцати лет сдуру в приходского попа 
влюбилась. Красивый он был, молодой, с бархатным голосом. Чуть не сбежала с ним, хорошо 
папенька-покойник перехватил, выдрал как следует да в чулан запер. Вот и Наинка 
втрескалась в кого-нибудь, вон их сколько вокруг нее кружит, кобелей. И бабка ей уже 
помеха, счастью ее мешает. Выбрала себе кого-нибудь, на кого я ни в жизнь не соглашусь,