только в самый последний миг поняла, как оно было, а то бы непременно испросила у вас
благословения на выступление. А еще вернее, вас бы упросила свидетельствовать. Но времени
объясниться совсем не было, судья уж и заканчивать собрался. Вот и я выпятилась со своими
рассуждениями. А вышло так, что я вас перед всем обществом выставила в невыгодном свете.
Можете ли вы меня простить?
Она смотрела на епископа со страхом и чуть ли не с отчаянием. Митрофаний тяжко
вздохнул, погладил духовную дочь по голове:
- Что глупцом и спесивцем меня выставила, так это поделом. Чтоб чрезмерно не
заносился. И лавров чужих не стяжал. Знаю за собой эту греховную слабость, за нее и
наказан. Но это бы еще полбеды. Устыжен я тобою, Пелагия, много устыжен. И устрашен. Как
оно складно-то выходит, когда на мир через цветное стеклышко смотришь. А цвет подбираешь
такой, чтоб тебе был по сердцу. И тогда твой личный враг видится не просто твоим
недоброжелателем, а преступником и врагом всего рода человеческого, а друг, хоть бы и
многогрешный, - светлым ангелом. Это пускай политики на мир через цветные стеклышки
смотрят, пастырю же нельзя. Простое должно быть стекло, а еще лучше бы вовсе без
стекла... - Владыка сокрушенно покачал головой. - И про то, что злом зла не искоренишь,
ты тоже права. Просто вместо одного зла утвердишь другое, более сильное. А бубенцовское
зло, оно особенное. Оно не столько на законы, сколько на человеческие души покушается.
Судейским с таким злом не сладить, такое дело только Божьей церкви под силу. Долг церкви
бдить за злом и разоблачать его.
Сестра встрепенулась и быстро проговорила:
- А мне думается, отче, что у Божьей церкви совсем иное предназначение. Бдить за
злом не надо бы, и разоблачать тоже. Потому что от этого страх происходит. Не злом бы нам
заниматься, а добром. Кротостью нужно и любовью. От страха же ничего хорошего никогда не
будет.
- Это ты так про Божий страх рассуждаешь? - грозно вопросил епископ.
- Опомнись, Пелагия!
- И про него тоже. Бога не бояться, Его любить надо. И надо, чтоб церковь тоже не
боялись, а любили. С земной властью же церкви сливаться и вовсе грех.
- Чем же это грех? - не столько рассердился, сколько удивился Митрофаний. - Чем
Заволжску хуже от того, что Антон Антонович меня слушает?
Жаль, не пришлось договорить, потому что в дверь заглянул взволнованный
Бердичевский и объявил:
- Владыко, всё уже! Присяжные вышли почти сразу. Спасенный виновен единогласно.
Бубенцов невиновен - и тоже единогласно. Репортеры и приговора дожидаться не стали. Тут в
коридоре толкутся. Вас дожидаются.
- Нас? - дрогнул голосом архиерей. - Что ж, изопью чашу горькую, так мне и надо. -
Он решительно поднялся, потянул Пелагию за руку. - Выходи первая. Твой час. Только
сильно-то не гордись. Помни, что ты Христова невеста.
Едва ступив в коридор, Пелагия ослепла от магниевых вспышек и, пройдя два шажочка,
потерянно остановилась. Успела только разглядеть множество оживленных мужских лиц, причем
большинство были без бород и с подкрученными усами.
Крепкие плечи оттеснили монахиню в сторонку. Сюртуки с пиджаками окружили кольцом
покаянно ссутулившегося владыку.
Один скуластый, некрасивый - сам Царенко, прославленный петербургский публицист -
почтительно произнес:
. - Владыко, ваша величавая мудрость произвела на публику глубочайшее впечатление.
Вы произнесли выдающуюся речь, разоблачив Зло в лице инспектора Бубенцова, пусть
неподсудного человеческому суду, но стократно виновного на Суде Божьем. Мелкого же
убийцу, преступника заурядного, предоставили разоблачить вашей помощнице, что она
исправно и сделала, несомненно следуя вашим указаниям.
- Нет-нет, она сама! - с испугом воскликнул Митрофаний. - Это все Пелагия!
Столь трогательное проявление скромности было встречено понимающими улыбками, а
многие из репортеров сразу же записали слова архиерея в блокноты, усмотрев в них
восхитительное смирение и неприятие суеты.
- Разумеется, - проницательно улыбнулся и Царенко. - Вы тут совершенно ни при чем.
И во всех прежних делах, раскрытых при вашем содействии, заслуга тоже принадлежала вашей
сестре Поликсене.
- Пелагии, - растерянно поправил владыка, выискивая глазами свою помощницу.
Пелагия стояла у раскрытого окна, повернувшись к журналистам спиной. Расстроена?
Обижена?
Поспешим успокоить читателя. Сестра вовсе не была обижена. Она просто стояла и
смотрела в окно, потому что там как раз намечалось - а собственно, уже и началось -
происшествие, о котором было упомянуто чуть выше.
Площадь, на которую выходили окна окружного суда, в этот предвечерний час почти
совсем опустела. У фонаря лениво перебрехивались две дворняжки, через лужу на одной ножке
скакал мальчишка в суконной чуйке и смазных сапогах. Но с дальнего конца, где в площадь
вливается Малая Купеческая, доносился звонкий цокот копыт по булыжнику, грохот колес,
звяканье сбруи. Весь этот шум резво приближался, и вскоре уже можно было рассмотреть
взмыленную пару сивопегих лошадок, тащивших за собой рессорную коляску. На облучке,
размахивая кнутом, стоял запыленный монах в черной, развевающейся по ветру рясе, но
простоволосый, так что его длинные космы совсем растрепались, а потом стало видно, что у
странного возницы весь лоб в крови и до невозможности выпученные глаза. Немногочисленные
прохожие, завидев этакую картину, так и застывали на месте.
Приблизившись к зданию суда, монах натянул вожжи, останавливая разогнавшихся
лошадей, соскочил наземь и крикнул Пелагии...
Впрочем, не станем пересказывать, что именно прокричал вестник, потому что это
будет уже начало совсем другой истории, еще более диковинной, чем история про белого
бульдога.
Пелагия быстро обернулась к преосвященному. Митрофаний не видел странного монаха и
не слышал его крика, однако сразу почувствовал неладное. Мягко, но решительно отстранил
корреспондента и...
Файл из библиотеки OCR Альдебаран: http://aldebaran.com.ru/
Борис АКУНИН: ПЕЛАГИЯ И БЕЛЫЙ БУЛЬДОГ
45
Библиотека OCR Альдебаран: http://www.aldebaran.com.ru/
1
=65=
THE END |