Не раз о вашем я преосвященстве 
       Помыслил нехорошее и даже 
       Кощунственное нечто восклицал. 
       Аой! 
       
       Но лишь вдали под солнцем засверкало 
       Зерцало вод священна Синя Моря, 
       Сраженный сим пленительным пейзажем, 
       О тяготах я сразу позабыл 
       И, помолясь, на пыхающий дымом 
       Корабль переместился белоснежный, 
       Что в память Василиска наречен. 
       Аой! 
       
       И долгой ночью, лунной и холодной, 
       Я зяб под худосочным одеялом. 
       Когда же вежды я сомкнуть пытался, 
       Немедленно вторгались в сон мой чуткий 
       Диковинная ругань капитана, 
       Матросов богомольных песнопенья 
       И колокола звон почасовой. 
       
       В общем, если перейти от утомительного стихосложения на отрадную прозу, на 
ново-араратский причал я сошел невыспавшимся и злым, как черт. Ой, простите, отче, - само 
написалось, если же вымарывать, то получится неаккуратно, а вы этого не любите, так что 
черт с ним, с чертом, passons ( пропустим (фр.)). 
       По правде сказать, кроме корабельных шумов мне еще не давала уснуть книга, которую 
вы на прощанье подложили в корзинку с несравненными архиерейскими ватрушками, невиннейше 
присовокупив: "Ты на название, Алеша, не смотри и не пугайся, это не духовное чтение, а 
романчик - чтоб тебе время в дороге скоротать". О, коварнейший из жрецов вавилонских! 
       Название - "Бесы" - и изрядная толщина "романчика" меня, действительно, напугали, 
и читать его я взялся лишь на пароходе, под плеск волн и крики чаек. За ночь прочел до 
половины и, кажется, понял, к чему вы подсунули мне сей косноязычный, но вдохновенный 
трактат, прикидывающийся беллетристикой. Разумеется, не из-за бессмысленного проходимца 
Петруши Верховенского и его карикатурных товарищей-карбонариев, а из-за Ставрогина, в 
примере которого вы, должно быть, видите для меня смертельную опасность: заиграться 
юберменшеством, да и превратиться в горохового шута или, по вашей терминологии, "погубить 
свою бессмертную душу". 
       Мимо цели, eminence (ваше преосвященство (фр.)). У нас с байроническим господином 
Ставрогиным имеется принципиальное различие. Он безобразничает оттого, что в бога верует 
(так и вижу, как вы нахмурили свой лоб на этом месте - ну хорошо, пускай будет "в Бога"), 
и обижается: как же это Ты на меня, шалуна, Своего отеческого взора не обращаешь, не 
пожуришь, ножкой не притопнешь. А я еще вот что натворю, да еще вот как напакощу. Ау! Где 
Ты? Проснись! Не то гляди - воображу, будто Тебя нет вовсе. Ставрогину среди обычных 
людей скучно, ему наивысшего Собеседника подавай. Я же, в отличие от растлителя девочек и 
соблазнителя идиоток, ни в Бога, ни в бога не верю и на том стою твердо. Мне общества 
людей совершенно достаточно. 
       Ваш прежний литературный намек был повернее, это когда вы мне на день ангела 
сочинение графа Толстого "Война и мир" презентовали. На Болконского я больше похож - 
конечно, не в отношении барства, а по интересу к бонапартизму. Мне вот двадцать четвертый 
год, а Тулона что-то не видно, даже и в отдаленной перспективе не предполагается. Только 
у князька столь непомерное честолюбие развилось от сытости и блазированности, ведь все 
мыслимые пряники Фортуны - знатность, богатство, красота - достались ему запросто, по 
праву рождения, так что ничего иного кроме как стать всенародным кумиром ему и желать уже 
не оставалось. Я же, напротив, происхожу из сословия полуголодного и завистливого, что, 
кстати говоря, роднит меня с Наполеоном куда больше, чем толстовского аристократа, и 
повышает мои шансы на императорскую корону. Шутки шутками, но сытому в Бонапарты труднее 
вскарабкаться, чем голодному, ибо наполненный желудок располагает не к юркости, но к 
философствованию и мирной дреме. 
       Впрочем, я заболтался. Вы ждете от меня не разглагольствований о литературе, а 
шпионского донесения о вашей вотчине, охваченной смутой. 
       Спешу успокоить ваше святейшество. Как это обычно бывает, неблагополучная 
местность издалека смотрится куда страшнее, чем вблизи. Сидючи з Заволжске, можно 
вообразить, будто в Новом Арарате все только и говорят, что о Черном Монахе, обычное же 
проистечение жизни полностью месмеризовано. 
       Ничего подобного. Жизнь тут пульсирует и побулькивает оживленней, чем в вашей 
губернской столице, а про святого Вурдалака, то есть, entschuldigen (прошу прощения 
(нем.)). Василиска я никаких пересудов пока не слышал. 
       Новый Арарат меня поначалу разочаровал, ибо в утро прибытия над озером повисли 
тучи, излившиеся на острова мерзким холодным дождем, и с палубы парохода я увидел 
ландшафт цвета "мокрая мышь": серые и скользкие колокольни, ужасно похожие на клистирные 
трубки, да унылые крыши городка. 
       Памятуя о том, что все мои расходы будут оплачены из ваших сокровищниц, я велел 
носильщику отвести меня в самую лучшую местную гостиницу, которая носит гордое название 
"Ноев ковчег". Ожидал увидеть нечто бревенчатое, постно-лампадное, где, как и положено в 
Ноевом ковчеге, из всякого скота и из всех гадов будет по паре, но был приятно удивлен. 
Гостиница устроена совершенно на европейский манер: номер с ванной, зеркалами и лепниной 
на потолке. 
       Среди постояльцев большинство составляют петербургские и московские барыньки 
платонического возраста, но вечером в кофейне первого этажа я увидел за столиком такую 
Принцессу Грезу, какие в тихом Заволжске не водятся. Не знаю, бывало ли такое во 
всемирной истории отношений между полами, но я влюбился в прекрасную незнакомку прямо со 
спины, еще до того, как она повернулась. Представьте себе, благочестивый пастырь, тонкую 
фигурку в бонтоннейшем платье черного шелка, широкую шляпу со страусиными перьями и 
нежную, гибкую, ослепительную в своем совершенстве шею, похожую на суживающуюся кверху 
алебастровую колонну. 
       Почувствовав мой взгляд, Принцесса обернулась в профиль, который я разглядел не 
вполне отчетливо, поскольку лицо ее высочества было прикрыто дымчатой вуалеткой, но 
достало и того, что я увидел: тонкий, с едва заметной горбинкой нос, влажно блеснувший 
глаз... Вы знаете эту женскую особенность (ах, да, впрочем, откуда, с вашим-то 
целибатом!) обзирать боковым зрением, не очень-то и поворачиваясь, широчайший сектор 
прилегающей местности. Мужчине пришлось бы и шею, и плечи развернуть, а этакая 
прелестница чуть скосит глазом и вмиг всё нужное узрит. 
       Уверен, что Принцесса разглядела мою скромную (ну хорошо - пусть нескромную) особу 
во всех деталях. И отвернулась, заметьте, не сразу, а сначала легким движением коснулась 
горла и только потом уже снова поворотила ко мне свой царственный затылок. О, как много 
означает этот жест, этот непроизвольный взлет пальчиков к источнику дыхания! 
       Ах да, забыл упомянуть, что красавица сидела в кофейне одна - согласитесь, это не 
совсем принято и тоже меня заинтриговало. Возможно, она кого-то ждала, а может быть, 
просто смотрела в окно, на площадь. Воодушевленный пальчиками, моими тайными союзниками,