размышлял. Наконец понял и вострепетал душой. Это кто ж такое злодейство учинить мог? Не 
я. Тогда кто? Не старец же Давид? Может, в него бес вселился, на злое дело подбил? 
       Но Давид еще немощней Феогноста был, от сердечной хвори с ложа почти не вставал. 
Куда ему! Значит, чужой кто-то. Четвертый. Так получается? 
       - Так, - кивнула Полина Андреевна, не спеша делиться со старцем своими 
предположениями - показалось ей, что святой отшельник еще не всё рассказал. 
       - Месяца три тому был здесь один. Как ты, ночью. Ко мне в келью заходил, - молвил 
Израиль, подтвердив ее догадку. 
       - Маленький, всклокоченный, весь дергается? - спросила она. 
       Старец сощурил глаза: 
       - Вижу, знаешь его. Да, маленький. Говорил невнятное, слюной брызгал. На 
блаженного похож. Только он не убивал. 
       При этих словах госпожа Лисицына достала из футляра очки, надела на нос и 
посмотрела на скитоначальника очень внимательно. 
       - Вы так уверенно это сказали. Почему? 
       - Не из таких он. Я людей хорошо знаю. И глаза его видел. С такими не убивают, да 
еще сонного, тайно. Не понял я, что он мне тут толковал. Про лучи какие-то. Всё плешь мою 
хотел поближе рассмотреть. Прогнал я его. Но араратским жаловаться не стал. Трудно им 
растолковать, по одному-то слову в день, да и вреда от того блаженного не было... Нет, 
дочь моя, Феогноста некто иной придушил. И думается мне, что я знаю, кто. 
       - Cucullus non facit monachum? - понимающе кивнула Полина Андреевна. 
       - Да. Это я уж только тебе говорил, чтоб лодочник не понял. 
       - А откуда вы узнали, что я понимаю по-латыни? 
       Старец усмехнулся своими полными губами, так мало подходящими к аскетичному, 
обтянутому кожей лицу. 
       - Что ж я, образованной женщины от кухарки не отличу? На переносье след от дужки 
очков - еле-еле виден, но я на мелочи приметлив. Морщинки вот здесь. - Он показал пальцем 
на уголки ее глаз. - Это от обильного чтения. Да что там, милая, я про женщин всё знаю. 
Довольно раз взглянуть, и могу всякой жизнь ее рассказать. 
       Не выдержала госпожа Лисицына такого апломба, хоть бы даже и от святого старца. 
       - Ну уж и всякой. Что же вы про мою жизнь скажете? 
       Израиль склонил голову набок, будто проверяя некое, отчасти уже ведомое ему 
знание. Заговорил неспешно: 
       - Лет тебе тридцать. Нет, скорее тридцать один. Не барышня, но и не замужняя. 
Думаю, вдова. Возлюбленного не имеешь и не хочешь иметь, потому что... - Он взял 
оторопевшую слушательницу за руки, посмотрел на ногти, на ладонь. - Потому что ты 
монахиня или послушница. Выросла ты в деревне, в каком-нибудь среднерусском поместье, но 
потом жила в столицах и была вхожа в высокое общество. Более всего хочешь единственно 
только жизнью духовной жить, но тяжело тебе это, потому что ты молода и силы в тебе 
много. А главное - в тебе много любви. Ты вся ею, непотраченной, наполнена. Так она из 
тебя и выплескивает. - Старец вздохнул. - Подобных тебе женщин я больше всего ценил. 
Драгоценней их на свете ничего нет. А несколько времени назад, тому лет пять или шесть, 
была у тебя большущая беда, огромное горе, после которого ты и надумала из мира уйти. 
Посмотри-ка мне в глаза. Да, вот так... Вижу, вижу, что за горе. Сказать? 
       - Нет! - вздрогнула Полина Андреевна. - Не нужно! 
       Старец улыбнулся мягкой, отрешенной улыбкой. 
       - Ты не удивляйся, волшебства здесь никакого нет. Ты, наверно, слышала. Я в монахи 
из заядлых сладострастников подался. Весь смысл моего прежнего существования в женщинах 
был. Любил я Евино племя более всего на свете. Нет, не так: кроме женщин ничего другого 
не любил. Сколько себя помню, всегда такой был, с самого раннего малолетства. 
       - Да, я слышала, что прежде вы были неслыханный Дон Гуан, будто бы познали тысячу 
женщин и даже некий атлас про них составили. 
       Она смотрела на высохшего старика с боязливым любопытством, вовсе не подобающим 
особе монашеского звания. 
       - Атлас - пустое, циничная шутка. И что с тысячью женщин переспал - чушь. Это 
невелика доблесть - арифметикой брать. Всякий может, и недорого встанет, если 
трехрублевыми блудницами не брезговать. Нет, милая, одного тела мне всегда мало было, 
хотелось еще и душой овладеть. 
       Заговорив о женщинах, отшельник преобразился. Взгляд стал ласковым, мечтательным, 
рот искривился печальной улыбкой, да и сама речь сделалась свободнее, будто не схимник 
говорил, а обыкновенный мужчина. 
       - Ведь что в женщинах волшебнее всего? Бесконечное многообразие. И я с каждой, 
кого любил, делался не таким, как прежде. Как лягушка, что принимает градус окружающей 
среды. За это они меня и любили. За то, что я, пусть ненадолго, но только для нее 
существовал и был с нею одно. Да как любили-то! Я их любовью жил и питался, как вурдалак 
живой кровью. Не от сладострастия голова кружилась, а от знания, что она сейчас ради меня 
душу свою бессмертную отдать готова! Что я для нее больше Бога! Только женщины так любить 
и умеют. - Схиигумен опустил голову, покаянно вздохнул. - А как завладею телом и душой, 
как кровью напьюсь, тут мне вскоре и скучно становилось. Чего я никогда не умел и за 
подлость почитал - любящим прикидываться. И жалости к тем, кого разлюбил, не было во мне 
вовсе. Грех это великий, сердце приручить, а потом с размаху об землю кинуть. Разбиватель 
сердец - это только звучит красиво, а хуже преступления на свете нет... И ведь знал я это 
всегда. По капле, год за годом во мне яд сей копился. А когда наполнилась чаша, стала 
через край переливаться, было мне просветление - уж не знаю, на благо или на муку. Верно, 
на то и на другое. Раскаялся я. Была одна история, я ее тебе после расскажу, только про 
себя сначала закончу... Пошел я ради спасения души в монастырь, но не было мне спасения, 
ибо и в монастырях суетного много. Тогда вознамерился сюда, в Василисков скит. Ждал 
своего череда четыре года, дождался. Теперь вот два года здесь спасаюсь, всё никак не 
спасусь. Одному мне из всех, кто отсюда прежде возносился, такое длинное испытание - за 
грехи мои. Я ведь, знаешь, в монашестве муку какую претерпел? - Старец с сомнением 
поглядел на Полину Андреевну, словно не решаясь, говорить или нет. - Скажу. Ты ведь не 
девица малоумная. Плотское меня терзало. Неотступно, во все годы иночества. Денно и 
особенно нощно. Вот какое было мне испытание, по делам моим. Шептали монахи - уж не 
ведаю, откуда прознали, - что в Василисковом скиту Господь перво-наперво от чувственного 
томления избавляет, чтобы агнцев своих помыслами очистить и к себе приблизить. И точно, 
других схимников плотское быстро освобождало, а меня ни в какую. Что ни ночь - видения 
сладострастные. Тут у всех волос на голове и теле не держится, быстро вылезает, такое уж 
это место. А я дольше всех волоса носил. Уж игуменом стал, всех пережил - тогда только 
выпали. 
       - А почему падают волосы? - спросила госпожа Лисицына, сострадательно глядя на 
лысое темя мученика. 
       Тот пояснил: 
       - Это особенная милость Божья, как и избавление от плотострастия. В первые недели 
старцев сильно вши да блохи одолевают - мыться-то нам устав не позволяет. А без волос 
куда как облегченней, и руки от постыдного чесания для благоговейного молитвосложения 
освобождаются. - Он благочестиво сложил перед собой ладони, показывая. - Меня же 
насекомые более года терзали. И не было мукам моим конца, и повторял я вслед за Иовом: 
"Тлею духом носим, прошу же гроба и не улучаю". Не было мне гроба и прощения. Только 
недавно лучше стало. Чувствую, телом ослаб. Хожу трудно, чрево пищи не держит, и утром, 
как встану - в голове всё кружится. - Израиль восторженно улыбнулся. - Это значит, близко