уже. Недолго избавления ждать. А еще с недавних пор по главному моему мучению мне 
облегчение вышло. Беса плотского отозвал Господь. И сны мне ныне снятся светлые, 
радостные. Когда тебя увидел, молодую, красивую, послушал себя - ничто во мне не 
шелохнулось. Стало быть, очистил меня Господь. Очистил и простил. 
       Полина Андреевна порадовалась за святого старца, что ему теперь стало легче душу 
спасать, однако же пора было повернуть разговор к насущному. 
       - Так что вы мне, отче, загадкой своей латинской сказать хотели? Что новый ваш 
собрат - не Иларий, а некто другой, пробравшийся сюда обманом? 
       Израиль просветленно улыбался, всё ещё не отойдя мыслями от своего скорого 
блаженства. 
       - Что, дочь моя? А, про Илария. Не знаю, мы ведь друг другу лица не показываем, а 
говорить нам не дозволено. Что нужно - знаками изъясняем. Видал я когда-то в монастыре 
ученого брата Илария, но давно это было. Ни осанки, ни даже роста его не помню. Так что 
он это или не он, мне неведомо, но одно я знаю наверное: новый старец сюда не душу 
спасать прибыл. Четок не режет, из кельи днем вовсе носа не кажет. Я заходил, манил на 
совместное молитвенное созерцание (молитва это у нас такая, безмолвная). Он лежит, спит. 
На меня рукой махнул. Повернулся на бок и дальше спать. Это днем-то! 
       - А что он ночью делает? - быстро спросила Лисицына. 
       - Не ведаю. Ночью я здесь, в келье. Устав строг, выходить не дозволяет. 
       - Но обет молчания-то вы со мной нарушили! Неужто же никогда ночью в галерею не 
ходили? 
       - Никогда, - строго ответил схиигумен. - Ни единого раза. И не выйду. А что с 
тобой говорю пространно, так на то особенная причина есть... 
       Он замялся, вдруг закрыл лицо ладонями. Умолк. 
       Подождав, сколько хватило терпения, Полина Андреевна поинтересовалась: 
       - Что за особенная причина? 
       - Хочу у тебя прощения просить, - глухо ответил старец сквозь сомкнутые руки. 
       - У меня?! 
       - Другой женщины мне уж больше не увидеть... - Он отнял руки от лица, и Полина 
Андреевна увидела, что глаза старца Израиля мокры от слез. - Господь-то меня испытал и 
простил, на то он и Бог. А я перед вами, сестрами моими, тяжко виноват. Как буду мир 
покидать, Женщиной не прощенный? Всех своих мерзостных деяний тебе не перескажу - долго 
будет. Лишь та история, про которую поминал уже. Она тяжелей всего на сердце давит. 
История, с которой мое прозрение началось. Выслушай и скажи только, может ли меня женская 
душа простить. Мне того и довольно будет... 
       
       Исповедь разбивателя сердец

       И стал рассказывать. 
       "История-то одна, а женщин было две. Первая еще девочка совсем. Росточком мне едва 
до локтя, тоненькая, хрупкая. Ну да у них такие не редкость. 
       Я тогда свое кругосветное путешествие завершал, на четыре года растянувшееся. 
Начал с Европы, а заканчивал на краю света, в Японии. Много повидал. Не скажу "всякого и 
разного", скажу лучше "всяких и разных", так точнее будет. 
       В Нагасаки, а после в Иокогаме нагляделся я на тамошних гейш и джоро (это блудницы 
ихние). А уж когда собрался дальше плыть, ничем в Японии не заинтересовавшись, увидал я в 
доме одного туземного чиновника его младшую дочку. И так она на меня смотрела своими 
узкими глазенками - будто на гориллу какую зверообразную, что взыграл во мне всегдашний 
азарт. А вот это будет интересно, думаю. Такого у меня, пожалуй, еще и не бывало. 
       Девица воспитания самого строгого, самурайского, вдвое меньше меня, чуть не 
вчетверо моложе, я в ее глазах волосатый монстр, и к тому же лишен главного своего 
оружия, языка - объясняться мы с ней вовсе не могли, ни по-каковски. 
       Что ж, задержался в Токио, стал у чиновника этого чаще в доме бывать. Подружились. 
О политике рассуждаю, кофе с ликером пью и к дочке приглядываюсь. Ее, видно, только 
начали к гостям выпускать - очень уж дичилась. Как, думаю, к этакой лаковой шкатулочке 
ключик подобрать? 
       Ничего, подобрал. Опыта не занимать было, а пуще того - знания женского сердца. 
       Обычным образом понравиться я ей не мог, очень уж непохож на мужчин, которых она 
привыкла видеть. Значит, на непохожести и сыграть можно. 
       Сказала мне как-то мамаша, в шутку, что дочка меня с медведем сравнивает - очень, 
мол, большой и в бакенбардах. 
       Что ж, медведь так медведь. 
       Купил в порту у моряков живого медвежонка - бурого, сибирского - и привез ей в 
подарок. Пускай к волосатости попривыкнет. Мишка славный был, озорной, ласковый. Моя 
японочка с утра до вечера с ним игралась. Полюбила его очень: гладит, целует, он ее 
языком лижет. Отлично, думаю. Зверя полюбила, так и меня полюбит. 
       Она и вправду на дарителя стала уж по-другому смотреть, без опаски, а с 
любопытством. Вроде как сравнивает со своим любимцем. Я нарочно ходить стал вперевалочку, 
бакенбарды попушистее расчесывать, голосу зычности прибавил. 
       Вот уж и друзья мы с ней стали. Она меня Куматяном прозвала, это "медведь" 
по-ихнему. 
       Дальше что ж. Обычное дело - томится девочка от праздности, от телесного цветения. 
Хочется ей нового, неизведанного, необычайного. А тут экзотичный чужестранец. Всякие 
занятные штучки показывает, со всего света привезенные. Открыточки с Парижем да 
Петербургом, небочёсы чикагские. А главное, после мишкиной шерсти перестала она мною в 
физическом смысле брезговать. То за руку возьмет, то по усам погладит - любопытно ей. А 
девичье любопытство - материал горючий. 
       Ну да не буду подробности рассказывать, неинтересно. Главная трудность в том 
заключалась, чтоб мне с ней, выражаясь по-научному, в один биологический вид попасть, 
внутри которого возможно скрещивание. А как мы с ней стали уже не японочкой и заморским 
медведем, а невинной девицей и опытным мужчиной, дальше пошло всё обыденное, многократно 
мною прежде осуществленное. 
       В общем, когда из Японии отплывали, японочка со мной была - сама напросилась. Так 
родители, поди, и не узнали, куда их дочка исчезла. 
       До Владивостока любил я ее сильно. И после, когда железной дорогой ехали, тоже. Но 
на середине Сибири мне ее детская страсть прискучивать стала. Ведь даже не поговоришь ни 
о чем. Она же, наоборот, только пуще любовью распалялась. Бывало, ночью проснусь - не 
спит. Подопрется локтем и смотрит, смотрит на меня своими щелками. В женщинах любовь 
жарче всего полыхает, когда они чувствуют в тебе начинающееся охлаждение, это давно 
известно. 
       Когда к Питеру подъезжали, я уж видеть ее не мог. Голову ломал, куда сплавить? 
Назад к родителям? Так ведь то не обычные рарап и maman, а самураи. Еще порешат девчонку, 
жалко. Куда ж ее? Языков кроме своего птичьего наречия она не знает. Отступного дать? Не 
возьмет, да и в покое не оставит, больно прилипчива. Делать ничего не умеет, кроме того, 
чему я ее усердно в каюте да в купе обучал. 
       От этой мысли и решение нашлось. Слышал я от одного поездного попутчика, что за 
время моего отсутствия в Петербурге новое заведение появилось, некоей мадам Поздняевой. 
Фешенебельный бордель с барышнями, привезенными из многих стран: тут тебе и итальянки, и 
турчанки, и негритянки, и аннамитки - кто хочешь. Большим успехом среди петербуржцев 
пользуется.