- Ладно, ты иди, иди, - отпустил ординарца потрясенный известием князь. - Все, что 
нужно, сделаю и государя извещу. Иди. - А когда за есаулом закрылась дверь, сокрушенно 
вздохнул. - Ох, господа, теперь начнется. Шутка ли - такой человек, любимец всей России. 
Да что России - вся Европа Белого Генерала знает... А я к нему сегодня с визитом 
собирался... Петруша, ты отошли депешу государю императору, ну, сам там сообразишь. Нет, 
наперед покажи мне. А после распорядись насчет траура, панихиды и... Ну, сам знаешь. Вы, 
Евгений Осипович, порядок мне обеспечьте. Как слух пройдет, вся Москва к Дюссо хлынет. 
Так смотрите, чтоб никого не передавили, расчувствовавшись. Я москвичей-то знаю. И чтоб 
чинно все было, прилично.
       Обер-полицеймейстер кивнул и взял с кресла папку для доклада.
       - Разрешите идти, ваше сиятельство?
       - Ступайте. Охо-хо, шуму-то, шуму-то будет. - Князь вдруг встрепенулся. - А что, 
господа, ведь, пожалуй, и государь прибудет? Непременно прибудет! Ведь не кто-нибудь, сам 
герой Плевны и Туркестана Богу душу отдал. Рыцарь без страха и упрека, недаром Ахиллесом 
прозван. Дворец кремлевский надо подготовить. Это уж я сам...
       Хуртинский и Караченцев подались к двери, готовые к исполнению полученных 
поручений, а коллежский асессор как ни в чем не бывало сидел в кресле и смотрел на князя 
с некоторым недоумением.
       - Ах да, голубчик Эраст Петрович, - вспомнил про новенького Долгорукой. - Не до 
вас теперь, сами видите. Вы уж пока обвыкайтесь. Ну, и будьте близко. Может, поручу 
что-нибудь. Дела всем хватит. Ох, беда, беда...
       - А что же, ваше сиятельство, расследования не б-будет? - внезапно спросил 
Фандорин. - Такое значительное лицо. И смерть странная. Надо бы разобраться.
       - Какое еще расследование, - досадливо поморщился князь. - Говорят же вам, 
государь прибудет.
       - Я однако же имею основания предполагать, что здесь дело нечисто, - с 
поразительным спокойствием заявил коллежский асессор.
       Его слова произвели впечатление разорвавшейся гранаты.
       - Что за нелепая фантазия! - вскричал Караченцев, разом утратив к молодому 
человеку всякую симпатию.
       - Основания? - презрительно бросил Хуртинский. - Какие у вас могут быть основания? 
Откуда вы вообще можете что-либо знать?
       Эраст Петрович на надворного советника даже не взглянул, а обратился прямо к 
губернатору:
       - Изволите ли видеть, ваше сиятельство, по случайности я остановился как раз у 
Дюссо. Это раз. Михаила Дмитриевича я знаю с д-давних пор. Он всегда встает с рассветом, 
и вообразить, что генерал стал бы почивать до столь позднего часа, совершенно невозможно. 
Свита забеспокоилась бы уже в шесть утра. Это два. Я же видел есаула Гукмасова, которого 
тоже отлично знаю, в п-половине девятого. И он был небрит. Это три.
       Здесь Фандорин сделал многозначительную паузу, словно последнее сообщение имело 
какую-то особенную важность.
       - Небрит? И что с того? - недоуменно спросил обер-полицеймейстер.
       - А то, ваше превосходительство, что никогда и ни при каких обстоятельствах 
Гукмасов не может быть небритым в половине девятого утра. Я прошел с этим человеком 
б-балканскую кампанию. Он аккуратен до педантизма и никогда не выходил из своей палатки 
не побрившись, даже если воды не было и приходилось растапливать снег. Полагаю, что 
Гукмасов с самого раннего утра знал, что его начальник мертв. Если знал, то почему так 
долго молчал? Это четыре. Надобно разобраться. Тем более, если приедет г-государь.
       Последнее замечание, кажется-, подействовало на губернатора сильнее всего.
       - Что ж, Эраст Петрович прав, - сказал князь поднимаясь. - Тут дело 
государственное. Назначаю негласное расследование обстоятельств кончины генерал-адъютанта 
Соболева. И без вскрытия, видно, не обойтись. Но только смотрите, Евгений Осипович, 
аккуратненько, без огласки. И так слухов будет... Петруша, слухи будешь собирать и 
докладывать мне лично. Расследование, разумеется, проведет Евгений Осипович. Да, не 
забудьте насчет бальзамирования распорядиться. С героем многие проститься захотят, а лето 
жаркое. Неровен час протухнет. Что же до вас, Эраст Петрович, то коли уж судьба поместила 
вас в "Дюссо" и коли вы так хорошо знали покойного, попробуйте разобраться в этом деле со 
своей стороны, действуя, так сказать, партикулярным образом. Благо вас в Москве пока не 
знают. Вы ведь чиновник особых поручений - так вот вам особое, уж особее не бывает.
       
       Глава вторая, в которой Фандорин приступает к расследованию
       
       К расследованию обстоятельств смерти прославленного полководца и всенародного 
любимца Эраст Петрович приступил довольно странно. С превеликим трудом прорвавшись в 
гостиницу, со всех сторон окруженную двойным кордоном полиции и скорбящими москвичами 
(горестные слухи испокон веку распространялись по древнему городу быстрей, чем ненасытные 
августовские пожары), молодой человек, не глядя ни вправо, ни влево, поднялся в свой 
двадцатый номер, бросил слуге фуражку и шпагу, а на расспросы лишь качнул головой. 
Привычный Маса понимающе поклонился и проворно расстелил на полу соломенную циновку. 
Куцую шпажонку почтительно обернул шелком и положил на шифоньер, сам же, ни слова не 
говоря, вышел в коридор и встал спиной к двери в позе грозного бога Фудомё, повелителя 
пламени. Когда по коридору кто-то шел, Маса прикладывал палец к губам, укоризненно цыкал 
языком и показывал то на запертую дверь, то куда-то в область своего пупка. В результате 
по этажу мигом разнесся слух, что в двадцатом остановилась китайская принцесса на сносях 
и будто бы даже уже рожает.
       А тем временем Фандорин сидел на циновке и был абсолютно неподвижен. Колени ровно 
расставлены, тело расслаблено, кисти вывернуты ладонями вверх. Взгляд коллежского 
асессора был устремлен на собственный живот, если точнее - на нижнюю пуговицу вицмундира. 
Где-то там, под золотым двуглавым орлом, располагалась магическая точка тандэн, источник 
и центр духовной энергии. Если отрешиться от всех помыслов и всецело отдаться постижению 
самого себя, то в душе наступит просветление, и самая головоломная проблема предстанет в 
виде простом, ясном и разрешимом. Эраст Петрович изо всех сил старался отрешиться и 
просветлеть, что очень непросто и достигается лишь путем долгой тренировки. Природная 
живость мысли и проистекающая отсюда нетерпеливость делали упражнение в самоконцентрации 
особенно трудным. Но, как сказал Конфуций, благородный муж идет не тем путем, что легок, 
а тем, что труден, и потому Фандорин упорно всматривался в проклятую пуговицу, дожидаясь 
результата.
       Сначала мысли никак не желали отступать, а, наоборот, плескались и бились, как 
рыбешки на мелководье. Потом все внешние звуки постепенно стали отдаляться и исчезли 
вовсе, рыбешки уплыли на глубину, а в голове заклубился туман. Эраст Петрович разглядывал 
золотой металлический кружок с гербом и ни о чем не думал. Секунду, минуту или, может 
быть, час спустя императорский орел вдруг явственно качнул обеими головами, корона 
заиграла искорками, и Эраст Петрович встрепенулся. План действий составился сам собой.
       Кликнув Масу, Фандорин велел подать сюртук и, пока переодевался, коротко объяснил 
своему вассалу, в чем суть дела.
       Дальнейшие передвижения коллежского асессора ограничивались пределами гостиницы и 
происходили по маршруту: вестибюль - швейцарская - ресторан. Переговоры с гостиничной 
прислугой заняли не час и не два, так что у двери отсека, который в "Дюссо" уже прозвали 
"соболевским", Эраст Петрович появился ближе к вечеру, когда тени стали длинными, а 
солнечный свет густым и тягучим, как липовый мед.