Фандорин назвался жандарму, сторожившему вход в коридор, и был немедленно впущен в 
царство печали, где говорили только шепотом, а передвигались исключительно на цыпочках. 
Номер 47, куда вчера въехал, доблестный генерал, состоял из гостиной и спальни. В первой 
из комнат собралось довольно много народу - Эраст Петрович увидел Караченцева с чинами 
жандармерии, адъютантов и ординарцев покойного, управляющего гостиницей, а в углу, 
ткнувшись носом в портьеру, глухо рыдал камердинер Соболева, известный всей России Лукич. 
Все словно ждали чего-то, то и дело поглядывая на закрытую дверь спальни. К Фандорину 
подошел обер-полицеймейстер и вполголоса пробасил:
       - Профессор судебной медицины Веллинг проводит вскрытие. Что-то долго очень. 
Поскорей бы уж.
       Словно вняв пожеланию генерала, белая, с резными львиными мордами, дверь дернулась 
и со скрипом отворилась. В гостиной сразу стало очень тихо. На пороге появился седой 
господин с брыластым, недовольным лицом, в кожаном фартуке, над которым посверкивал 
эмалью аннинский крест.
       - Ну вот, ваше превосходительство, кончено, - мрачно произнес брыластый, который, 
видимо, и был профессором Веллингом. - Могу изложить.
       Генерал оглядел комнату и повеселевшим голосом сказал:
       - Со мной войдут Фандорин, Гукмасов и вот вы. - Он небрежно мотнул подбородком на 
управляющего. - Остальных прошу дожидаться здесь.
       Первое, что увидел Эраст Петрович, войдя в обитель смерти, - перетянутое черным 
шарфом зеркало в игривой бронзовой раме. Тело усопшего лежало на на кровати, а на столе, 
видимо, перетащенном из гостиной. Взглянув на очерченный белой простыней контур, Фандорин 
перекрестился и на минуту забыл о следствии, вспомнив красивого, храброго, сильного 
человека, которого знал когда-то и который теперь превратился в продолговатый предмет 
неясных очертаний.
       - Дело очевидное, - сухо начал профессор. - Ничего подозрительного не обнаружено. 
Я еще сделаю анализы в лаборатории, но абсолютно уверен, что жизнедеятельность 
прекратилась в результате паралича сердечной мышцы. Налицо также паралич правого легкого, 
но это, вероятнее всего, не причина, а следствие. Смерть наступила мгновенно. Даже 
окажись рядом медик, спасти все равно не удалось бы.
       - Но ведь он был молод и полон сил, прошел через огонь и воду! - Караченцев 
приблизился к столу и отвернул край простыни. - Неужто просто взял и умер?
       Гукмасов отвернулся, чтобы не видеть мертвого лица своего начальника, а Эраст 
Петрович и управляющий, наоборот, подошли поближе. Лицо было спокойным и значительным. 
Даже знаменитые размашистые бакенбарды, по поводу которых так подшучивали либералы и 
насмешничали иностранные карикатуристы, в смерти пришлись кстати - обрамляли восковой лик 
и придавали ему еще больше величия.
       - Ох, какой герой, истинный Ахиллес, - пробормотал управляющий, на французский 
манер рокоча буквой "р".
       - Время смерти? - спросил Караченцев.
       - Между первым и вторым часом ночи, - уверенно ответил Веллинг. - Не ранее, но и 
никак не позже. Генерал повернулся к есаулу:
       - Что ж, теперь, когда причина смерти установлена, можно заняться деталями. 
Рассказывайте, Гукмасов. И поподробней.
       Поподробней есаул, видимо, не умел. Его рассказ вышел коротким, но, впрочем, 
исчерпывающим:
       - Прибыли с Брянского вокзала в шестом часу. Ми-хал Дмитрич отдохнул до вечера. В 
девять ужинали в здешнем ресторане. Потом поехали кататься по ночной Москве. Никуда не 
заезжали. Вскоре после полуночи Михал Дмитрич сказал, что желает вернуться в гостиницу. 
Хотел сделать какие-то записи, он над новым боевым уставом работал...
       Гукмасов покосился на бюро, стоявшее подле окна. На откидной доске были разложены 
бумаги, чуть в стороне - небрежно отодвинутое полукресло. Евгений Осипович подошел, взял 
исписанный листок, уважительно покивал.
       - Распоряжусь, чтобы всё собрали и переправили государю. Продолжайте, есаул.
       - Господам офицерам Михал Дмитрич велел располагать собой. Сказал, что дойдет 
пешком, хочет прогуляться.
       Караченцев насторожился:
       - И вы отпустили генерала одного? Ночью? Довольно странно!
       Он многозначительно взглянул на Фандорина, но того эта подробность, кажется, 
нисколько не заинтересовала - коллежский асессор подошел к бюро и зачем-то водил пальцем 
по бронзовому канделябру.
       - Поди-ка с ним поспорь, - горько усмехнулся Гукмасов. - Я сунулся было - так 
глянул, что... Да ведь он, ваше превосходительство, не то что по Москве ночной, по горам 
турецким и степям текинским в одиночку разгуливал... - Есаул мрачно покрутил длинный ус. 
- До гостиницы-то Михал Дмитрич дошел. До утра вот не дожил...
       - Как вы обнаружили тело? - спросил обер-полицеймейстер.
       - Вот здесь сидел, - показал Гукмасов на полукресло. - Назад откинувшись. И перо 
на полу...
       Караченцев присел на корточки, потрогал чернильные пятна на ковре. Вздохнул:
       - Да уж, пути Господни...
       Наступившую печальную паузу бесцеремонно нарушил Фандорин. Полуобернувшись к 
управляющему и по-прежнему поглаживая злосчастный канделябр, он громким шепотом спросил:
       - А что это у вас электричество не заведено? Я еще давеча удивился. Такая 
современная г-гостиница, а даже газа нет - свечами нумера освещаете.
       Француз принялся было объяснять, что со свечами бонтоннее, чем с газом, а 
электрическое освещение уже есть в ресторане и к осени непременно появится на этажах, но 
Караченцев прервал не относящуюся к делу болтовню сердитым покашливанием.
       - А как провели ночь вы, есаул? - возобновил он допрос.
       - Заехал к боевому товарищу, полковнику Дадашеву. Посидели, поговорили. В 
гостиницу вернулся на рассвете и сразу завалился спать.
       - Да-да, - вставил Эраст Петрович, - ночной портье сказал мне, что вы вернулись уж 
засветло. Еще послали его за бутылкой сельтерской.
       - Верно. Честно говоря, выпил лишнего. Горло пересохло. Я всегда рано встаю, а тут 
как на грех проспал. Сунулся с докладом к генералу - Лукич говорит, не вставали еще. Я 
подумал, видно, заработался вчера Михал Дмитрич. Потом, в полдевятого уже, говорю - идем, 
Лукич, будить, а то осерчает. Да и непохоже на него. Входим сюда - а он раскинулся вот 
этак вот (Гукмасов откинул голову назад, зажмурил глаза и приоткрыл рот), и уж холодный. 
Вызвали врача, депешу в корпус послали... Тут-то вы меня, Эраст Петрович, и видели. 
Извините, что не поприветствовал старого товарища - сами понимаете, не до того было.
       Вместо того, чтобы принять извинение, в котором, правду сказать, при подобных 
обстоятельствах и нужды никакой не было, Эраст Петрович чуть склонил голову на бок и, 
заложив руки за спину, сказал:
       - А вот мне в здешней ресторации рассказали, будто вчера некая дама пела для его 
высокопревосходительства и якобы даже сидела за вашим столом. Кажется, известная на 
Москве особа? Если не ошибаюсь, Вандой зовут. И вроде бы вы все, включая и г-генерала, 
уехали с ней?
       - Да, была какая-то певичка, - сухо ответил есаул. - Подвезли ее и высадили. А 
сами дальше поехали.
       - Куда подвезли, в "Англию", в Столешников? - проявил удивительную осведомленность 
коллежский асессор. - Мне. сказали, госпожа Ванда именно там к-квартирует?