национального палладиума, назначив в ней Своим представителем не кого иного как 
Августейшего Брата Своего.
       Москвичи никогда не забудут той легкой доступности, которою отличался князь 
Владимир Андреевич, той сердечной предупредительности, с которою он относился ко всем 
обращавшимся к его помощи яйцам, о той энергии, с которою...
       
       - Про легкую доступность уже прочли? - спросил Пожарский, которому, видно, не 
терпелось поскорей перейти к разговору. - Дальше можете не читать, там еще много, да всё 
пустое. Вот так, Эраст Петрович, вашему патрону конец. И теперь настало время нам с вами 
окончательно объясниться. Москва отныне меняется и такой, как при Володе Большое Гнездо, 
больше уже никогда не будет. Власть в городе устанавливается настоящая, крепкая, безо 
всякой "легкодоступности". Ваш шеф не понимал истинной природы власти, не отделял ее 
священную функцию от практической, и от этого ваш город застрял в патриархальности, никак 
не продвигаясь навстречу грядущему веку.
       Князь говорил серьезно, убежденно, энергично. Пожалуй, именно таков он и был на 
самом деле, когда не лицедействовал и не хитрил.
       - Священную власть в Москве будет представлять его высочество, мой покровитель, 
интересы которого я, собственно, здесь с самого начала и представлял. Теперь могу 
говорить об этом без утайки. Великий князь - человек мечтательного склада и особенных 
вкусов, о которых вы, вероятно, наслышаны.
       Эраст Петрович вспомнил, что о Симеоне Александровиче поговаривали, будто он любит 
окружать себя хорошенькими адъютантами, однако было неясно, это ли имеет в виду Пожарский.
       - Это, впрочем, не столь важно. Существенно то, что его высочество ни в какие дела 
кроме парадно-представительских вмешиваться не будет, то есть не станет замутнять 
мистический ореол власти "доступностью и сердечностью". Практическая же, то есть истинная 
власть над миллионным городом достанется московскому обер-полицеймейстеру, каковым с 
сегодняшнего дня являюсь я. Знаю, что писать доносы и наушничать вы не станете, потому и 
почитаю возможным быть полностью откровенным.
       Глеб Георгиевич взглянул на ордена собеседника и чуть поморщился.
       - Я иногда увлекаюсь, и, кажется, вас обидел. Вы должны меня простить. У нас с 
вами возник род глупого мальчишеского соперничества, и я не смог отказать себе в 
удовольствии подшутить над вами. Шутка получилась злой. Еще раз прошу извинения. Я знал о 
вчерашней депеше, в которой ваш патрон просил государя утвердить на должность 
обер-полицеймейстера вас. Долгоруковский секретарь, тишайший Иннокентий Андреевич, давно 
уже уловил, в какую сторону дует зефир, и сделался для нашей партии поистине незаменимым 
помощником. Но моя телеграмма легла на стол государю на полчаса раньше. Неужто вы 
подумали, что я после Брюсовского сквера и в самом деле спать пошел?
       - Я об этом вовсе не д-думал, - сухо сказал Эраст Петрович, в первый раз нарушив 
молчание.
       - Все-таки обижены, - констатировал Пожарский. - Ну виноват, виноват. Ах, да 
забудьте об этой шалости. Речь идет о вашем будущем. Я имел возможность оценить ваши 
незаурядные качества. Вы обладаете острым умом, решительностью, отвагой, а более всего я 
ценю в вас талант выходить из огня, даже не опалив крылышек. Я сам человек везучий и умею 
распознавать тех, кого опекает сама судьба. Давайте проверим, чья удача крепче, ваша или 
моя?
       Он вдруг вынул из кармана маленькую колоду карт и показал ее статскому советнику.
       - Угадайте, какая карта сверху, черная или красная.
       - Хорошо, только положите к-колоду на стол, - пожал плечами Эраст Петрович. - 
Доверчивость в этой игре однажды чуть не стоила мне жизни.
       Князь ничуть не оскорбился, а наоборот, одобрительно рассмеялся.
       - Правильно. Фортуна фортуной, но нельзя загонять ее в угол. Итак?
       - Черная, - не задумываясь объявил Фандорин. Пожарский подумал и сказал:
       - Согласен.
       Верхняя карта оказалась семеркой пик.
       - Следующая т-тоже черная.
       - Согласен. Вышел валет треф.
       - Опять черная, - терпеливо, словно играя с ребенком в скучную детскую игру, 
сказал Эраст Петрович.
       - Маловероятно, чтоб три раза подряд... Нет, пожалуй, красная, - решил князь и 
открыл трефовую даму.
       - Так я и подозревал, - вздохнул Глеб Георгиевич. - Вы истинный баловень судьбы. 
Мне было бы жаль лишиться такого союзника. Знаете, я ведь поначалу счел вас субъектом 
хоть и полезным, но опасным. А теперь я вас больше за опасного не держу. При всех 
блестящих качествах у вас есть огромный недостаток. Вы начисто лишены гибкости, не умеете 
менять цвет и форму применительно к обстоятельствам, не способны сворачивать с 
намеченного пути на кружную тропинку. А стало быть, не подсидите и не воткнете нож в 
спину. Это искусство вы, конечно, уже не постигнете никогда, что меня вполне устраивает. 
Что же до гибкости, то тут я мог бы многому вас научить. Я предлагаю вам союз. Вместе мы 
сможем своротить горы. Речь пока не идет о какой-то определенной должности для вас, об 
этом мы еще договоримся. Мне нужно пока ваше принципиальное согласие.
       Статский советник молчал, и Пожарский обезоруживающе улыбнулся:
       - Хорошо, не будем спешить. Давайте пока просто сойдемся поближе. Я поучу вас 
гибкости, а вы меня - умению угадывать масть. Идет?
       Фандорин немного подумал и кивнул.
       - Отлично. Предлагаю перейти на "ты", а вечером скрепим и брудершафтом, - просиял 
князь. - Так что? "Ты" и "Эраст"?
       - "Ты" и "Глеб", - согласился Эраст Петрович.
       - Друзья зовут меня "Глебчик", - улыбнулся новоиспеченный обер-полицеймейстер и 
протянул руку. - Что ж, Эраст, до вечера. Мне скоро уезжать по важному делу.
       Фандорин поднялся и руку пожал, но уходить не спешил.
       - А как же поиски Грина? Разве мы не будем ничего п-предпринимать? Кажется, ты, 
Глеб, - не без усилия выговорил статский советник непривычное обращение, - говорил, что 
мы будем "строить козни"?
       - Об этом не беспокойся, - ответил Пожарский с улыбкой Василисы Премудрой, 
говорящей Ивану Царевичу, что утро вечера мудренее. - Встреча, на которую я спешу, 
поможет окончательно закрыть дело о БГ.
       Сраженный этим последним ударом, Фандорин ничего больше не сказал, а лишь уныло 
кивнул на прощанье и вышел вон.
       По лестнице он спустился все той же понурой походкой, медленно пересек вестибюль, 
накинул на плечи шубу и вышел на бульвар, меланхолично помахивая цилиндром.
       Однако стоило Эрасту Петровичу чуть удалиться от желтого здания с белыми 
колоннами, как в его поведении произошла разительная перемена. Он вдруг выбежал на 
проезжую часть и махнул рукой, останавливая первого же извозчика.
       - Куда прикажете, ваше превосходительство? - молодцевато выкрикнул сивобородый 
владимирец, углядев под распахнутой шубой сверкающий орденский крест.
       - Доставим в наилучшем виде!
       Важный барин садиться не стал, а зачем-то оглядел лошадку - крепкую, ладную, 
мохнатую и ударил носком сапога по ободу саней.
       - И почем нынче такая упряжка? "Ванька" не удивился, потому что работал по 
московскому извозу не первый год и всяких чудаков насмотрелся. Они, кстати, и на чай