Страсть и долг
Действительный тайный советник Гавриил Львович Курятников, запахнув полы подбитого ватой 
шлафрока - утро выдалось прохладное, - тихонько приоткрыл дверь казенной квартиры и 
спустился на скоростном лифте к почтовому ящику. Повернул ключ, вынул пачку свежих газет. 
Первым делом осторожно и брезгливо, как ядовитую змею, вытянул свежий номер "Московского 
богомольца" и зашуршал серыми страницами. На первой полосе любимой москвичами газеты во 
весь лист красовался заголовок вершковыми буквами: "ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО ЛЮБИЛ ДОМАШНИХ 
ПТИЦ". И ниже, мельче, но все равно крупно: "Скандальные показания девиц легкого 
поведения против генерального прокурора Курятникова". Гавриил Львович застонал и 
покачнулся, схватившись рукой за высокий лоб. Разорвать, немедленно разорвать этот 
бульварный листок. 
"Ведомости народных депутатов", как и подобает газете умеренного и респектабельного 
направления, поместили новость на второй странице и мелким шрифтом. Бог даст, Полинька не 
заметит - она всегда сразу перелистывает на страницу светской хроники и культуры. С 
"Русским словом" и "Московским созерцателем" тоже обстояло благополучно - редактора этих 
изданий относились к позиции Гавриила Львовича с уважением. 
Истребив пасквильного "Богомольца", его превосходительство аккуратно свернул остальные 
газеты и положил их обратно в ящик. Вот проснется Полинька, выпьет кофею и спустится за 
свежей прессой. Теперь можно, нестрашно. С тех пор, как начался весь этот кошмар, 
телевизионные новости в доме, не сговариваясь, смотреть перестали - только голливудский 
сериал "Скорая помощь" и канал "Культура". Радио тоже не слушали. 
О кошмаре в семье говорить было не принято - будто не было его, и все тут. Первые недели 
Полина Аполлоновна ходила вся почерневшая и смотреть на супруга избегала, а потом 
преодолела себя, поняла, что если еще и она мужа казнить станет - сломается Гавриил 
Львович, не выдержит. Не то чтобы даже пожалела его, клятвопреступника и блудодея, нет. 
Просто вспомнила о долге. Ведь одно дело - Ганечка, слабости и грехи которого за долгие 
годы замужества она изучила слишком даже хорошо, и совсем другое дело - генеральный 
прокурор Курятников, государственный муж и человек чести. То есть, конечно, было 
совершенно очевидно, что женского прощения Гавриилу Львовичу не дождаться никогда, но 
уважения супруги он, по крайней мере, не утратил. Как и своего собственного. 
Да, слаб и грешен. Знал это за собой всю жизнь, еще с Пажеского корпуса, когда после 
вечерней молитвы лазил через забор и до рассвета пропадал в дешевых домах терпимости на 
Лиговке. 
Страшный, сильный бес, имя которому сладострастие, с младых ногтей терзал плоть и душу 
Гани Курятникова лютым соблазном. По молодости лет справляться с напастью Гавриил Львович 
не умел вовсе и не раз попадал из-за своей пылкой влюбчивости и африканской чувственности 
в рискованные истории. Как только на юридическом поприще удержался - загадка. Верно, 
берег Курятникова ангел-хранитель, мощнокрылый Гавриил, от гибели, для некоей великой 
цели. А гибель по временам ходила близехонько. До сих пор в сырую погоду давал себя знать 
кусок свинца, засевший под правым локтем - напоминание о давней дуэли со втором 
секретарем Свято-Даниловского райкома из-за золотоволосой лорелеи замзаворгсектором. Да и 
позже, уже в Первопрестольной, случалось всякое - хлебнула Полина Аполлоновна, тогда еще 
просто Полинька, и горя, слез, и сердечных обид. 
Но годам к тридцати, когда другие сластолюбцы только-только начинают втягиваться в 
Большой Разврат, свершилась с Курятниковым разительная перемена. Долг оказался сильнее 
чувственности. Вдруг дошло до Гавриила Львовича, что человек, избравший дорогу 
правосудия, должен быть безупречен и чист - иначе нет у него нравственного права охранять 
белоснежную тогу Закона. 
И Курятников сумел одолеть злокозненного беса. Жизнь, до тех пор мутная и хмельная, сразу 
вошла в мирное, равнинное русло. Полинька ожила, помолодела, родила мужу одну за другой 
двух дочек, умниц и красавиц. И с карьерой пошло на лад: стал Гавриил Львович самым 
молодым в российской истории товарищем генерального прокурора, а после, в положенный 
срок, был сочтен достойным возглавить это почтенное ведомство. 
И лишь одному Богу, а вернее, дьяволу известно, каких мук, какого неимоверного напряжения 
воли стоило Курятникову бесстрастно взирать на стройноногих секретарш в обтяжных 
мини-юбках, на сдобных, пышногрудых депутатш из фракции "Дамы России", на министра 
богоугодных дел Амалию Францевну фон Безе или даже просто на улыбчивых дикторш с канала 
НТВ (особенно его превосходительству нравилась одна черненькая, с легкой косиной в милых 
глазках). 
Достигнув пятидесяти, решил было Гавриил Львович, что все, недолго осталось ему мучиться 
- скоро станет поспокойней, поутихнет неистовство гормонов, потеснится буйная плоть и 
даст дорогу покойной мудрости, благословенной награде зрелого возраста. Так ведь и 
вправду вроде как спокойней стало. Хотя бесстыдные, обжигающие сны мучили по-прежнему. Ну 
да что сны - это, как известно, материя безответственная и силе воле неподвластная. 
И вдруг, как гром среди ясного предзакатного неба - то самое. Проклятое, благословенное, 
вознесшее до райских кущ и обрушившее в адские бездны. Казалось, все теперь отдал бы, 
чтобы не было той роковой ночи. А в то же время (сердце-то не обманешь) твердо знал 
Курятников: не случись той ночи, и жизнь ему была бы не в жизнь. 
Произошло же вот что: действительный тайный советник Курятников, генеральный прокурор, 
кавалер Ордена Подвязки и звезды "За заслуги перед отечеством" 2-й степени, один из 
первейших сановников державы, влюбился сразу в двух женщин. 
Даже и в юные, сумасшедшие годы такого с ним никогда не случалось, а тут на тебе. 
Гавриил Львович расследовал дело огромной государственной важности. Знал, что ходит по 
лезвию бритвы. Всего можно было ожидать от злодеев: и публичной пощечины, и клеветы, и 
даже яду в любимом прокуроровом коктейле "маргарита". 
Однажды его превосходительство подъезжал к зданию прокураторы в своем бронированном 
"даймлер-бенце". Оторвал глаза от секретной распечатки и обмер. У ворот стояла стройная 
барышня в шляпе со страусовым пером и в вуалетке. Встретив взгляд государственного 
человека, откинула дымчатый газ с тонкого лица, шагнула вперед (лимузин как раз 
притормаживал), и у Гавриила Львовича стиснулось в груди от мерцания ее ярко-зеленых 
глаз. 
А в тот же день, вернее уже вечером, когда Курятников со своим швейцарским коллегой был в 
"Геликон-опере" на "Сказках Гофмана", он увидел давешнюю незнакомку в соседней ложе. Она 
обернулась, и генеральный прокурор ахнул: глаза у прелестницы оказались уже не зеленые, а 
синие-пресиние. Гавриил Львович взял себя в руки, вспомнив о существовании цветных 
контактных линз, и всецело отдался волшебному неистовству Офенбаха. 
Погибель действительного тайного советника пришла назавтра, на рауте у английского 
посланника сэра Эндрю Вуда. 
У мраморной лестницы, возле зеркала, Курятников увидел прекрасную незнакомку как бы 
раздвоившейся. Сначала решил, что это шутки венецианского зеркала, однако, приблизившись, 
понял, что девушек, действительно, две - у одной глаза были синие, как воды Красного моря 
в Эйлате, а у другой зеленые, как листья мяты. Гавриилу Львовичу вспомнилась картина 
Джона Эверетта Миллеса "Осенние листья", и, хотя Курятников знал, что любить 
прерафаэлитов - признак неважного вкуса (как раз об этом на последней встрече в Кремле он 
разговаривал с премьер-министром), но именно эта картина, на которой изображены две 
загадочные девушки с пленительными и тревожными глазами, еще с детства наполняла его душу 
неизъяснимым томлением. 
Он сам подошел к сестрам-близнецам, никто его на аркане не тянул. Завязался разговор. 
Одна назвалась Одилией, другая Нормой. Ни фамилий, ни места службы своих новых знакомых 
Гавриил Львович не узнал - постеснялся спросить. Конечно, при его должности и почти