I

     Иисуса  Христа много раз  предупреждали, что Иуда из Кариота -- человек
очень  дурной славы  и его  нужно остерегаться. Одни из учеников, бывавшие в
Иудее, хорошо знали его сами, другие много слыхали о нем от людей, и не было
никого,  кто мог бы сказать о нем доброе слово.  И если порицали его добрые,
говоря, что Иуда корыстолюбив,  коварен, наклонен к притворству  и лжи, то и
дурные,  которых  расспрашивали  об  Иуде,  поносили  его  самыми  жестокими
словами. "Он ссорит нас постоянно,-- говорили они, отплевываясь,-- он думает
что-то свое и в дом влезает тихо, как скорпион, а выходит из него с шумом. И
у  воров  есть друзья, и у грабителей  есть товарищи, и у лжецов есть  жены,
которым говорят  они правду, а Иуда смеется над  ворами, как и над честными,
хотя  сам крадет искусно, и видом  своим  безобразнее всех жителей в  Иудее.
Нет, не наш он, этот рыжий Иуда из Кариота",-- говорили дурные, удивляя этим
людей  добрых,  для  которых  не  было  большой  разницы  между  ним и всеми
остальными порочными людьми Иудеи.
     Рассказывали далее,  что  свою  жену Иуда  бросил  давно, и  живет  она
несчастная  и  голодная,  безуспешно  стараясь   из  тех  трех  камней,  что
составляют поместье  Иуды,  выжать хлеб себе  на пропитание. Сам же он много
лет  шатается бессмысленно в  народе  и  доходил  даже  до одного моря  и до
другого  моря,  которое еще  дальше,  и  всюду  он  лжет,  кривляется, зорко
высматривает  что-то  своим  воровским  глазом,  и  вдруг  уходит  внезапно,
оставляя  по себе неприятности  и  ссору -- любопытный, лукавый и злой,  как
одноглазый бес. Детей  у него не было,  и это еще  раз говорило, что Иуда --
дурной человек и не хочет бог потомства от Иуды.
     Никто из учеников не заметил, когда впервые  оказался около Христа этот
рыжий  и безобразный  иудей, но уж давно неотступно шел он по  ихнему  пути,
вмешивался  в  разговоры,  оказывал маленькие  услуги,  кланялся, улыбался и
заискивал. И то совсем привычен он  становился, обманывая утомленное зрение,
то   вдруг   бросался  в   глаза   и  в   уши,   раздражая  их,   как  нечто
невиданно-безобразное,  лживое  и   омерзительное.  Тогда  суровыми  словами
отгоняли  его,  и на короткое  время он пропадал где-то  у дороги,-- а потом
снова  незаметно  появлялся, услужливый,  льстивый и хитрый,  как одноглазый
бес.  И не было  сомнения  для  некоторых из учеников,  что  в  желании  его
приблизиться  к  Иисусу скрывалось  какое-то тайное намерение,  был  злой  и
коварный расчет.
     Но не послушал их советов  Иисус, не коснулся его слуха  их пророческий
голос.  С тем  духом  светлого противоречия, который неудержимо влек  его  к
отверженным и нелюбимым,  он решительно  принял Иуду  и  включил его в  круг
избранных. Ученики волновались и сдержанно роптали, а он тихо сидел, лицом к
заходящему  солнцу, и  слушал  задумчиво, может быть,  их, а может  быть,  и
что-нибудь другое. Уж десять дней не  было ветра, и все тот же оставался, не
двигаясь и не меняясь, прозрачный воздух, внимательный и чуткий. И казалось,
будто  бы сохранил  он  в своей прозрачной  глубине все то,  что кричалось и
пелось в эти дни людьми, животными и птицами,-- слезы, плач и веселую песню.
молитву  и  проклятия, и от этих стеклянных,  застывших голосов был он такой
тяжелый,  тревожный, густо  насыщенный незримой  жизнью. И еще раз  заходило
солнце. Тяжело пламенеющим шаром скатывалось  оно книзу, зажигая небо, и все
на земле,  что  было обращено  к нему:  смуглое  лицо  Иисуса, стены домов и
листья  деревьев,-- все покорно отражало тот далекий  и  страшно  задумчивый
свет. Белая стена уже не была белою теперь, и не остался белым красный город
на красной горе.
     И вот пришел Иуда.
     Пришел он, низко кланяясь, выгибая спину, осторожно и пугливо вытягивая
вперед  свою  безобразную  бугроватую  голову  --   как   раз  такой,  каким
представляли  его знающие.  Он был худощав, хорошего роста, почти такого же,
как Иисус, который слегка сутулился от привычки думать при ходьбе и от этого
казался ниже,  и  достаточно крепок силою был  он, по-видимому, но  зачем-то
притворялся хилым и болезненным и голос имел переменчивый: то мужественный и
сильный, то крикливый, как у старой женщины, ругающей мужа, досадно-жидкий и
неприятный для  слуха, и часто  слова  Иуды хотелось вытащить из своих ушей,
как гнилые, шероховатые занозы. Короткие рыжие волосы не скрывали странной и
необыкновенной формы его черепа: точно разрубленный с затылка двойным ударом
меча  и вновь составленный, он явственно  делился на  четыре части и  внушал
недоверие,  даже тревогу: за  таким черепом не может быть тишины и согласия,
за  таким черепом всегда  слышится шум кровавых и беспощадных битв. Двоилось
так же и лицо Иуды: одна сторона его, с черным, остро высматривающим глазом,
была живая, подвижная, охотно собиравшаяся в многочисленные кривые морщинки.
На  другой же  не  было  морщин,  и  была  она  мертвенно-гладкая, плоская и
застывшая, и хотя по величине  она равнялась первой, но казалась огромною от
широко открытого  слепого  глаза.  Покрытый белесой мутью, не смыкающийся ни
ночью, ни днем, он одинаково встречал и свет и тьму, но оттого ли, что рядом
с ним был живой  и хитрый товарищ, не верилось в его полную слепоту. Когда в
припадке робости или волнения Иуда закрывал свой живой глаз и качал головой,
этот  качался вместе с  движениями  головы  и молчаливо  смотрел. Даже люди,
совсем лишенные  проницательности,  ясно понимали, глядя на  Искариота,  что
такой человек не может принести добра, а Иисус  приблизил его и даже рядом с
собою -- рядом с собою посадил Иуду.
     Брезгливо  отодвинулся  Иоанн,  любимый  ученик, и  все остальные, любя
учителя своего,  неодобрительно потупились. А Иуда сел -- и, двигая  головою
направо и налево, тоненьким голоском стал жаловаться на болезни, на  то, что
у него болит грудь по ночам, что, всходя  на горы, он задыхается,  а  стоя у
края  пропасти, испытывает  головокружение и  едва  удерживается  от глупого
желания броситься вниз. И многое другое безбожно выдумывал он,  как будто не
понимая,  что  болезни  приходят  к  человеку  не  случайно,  а  родятся  от
несоответствия поступков его с  заветами предвечного. Потирал  грудь широкою
ладонью и даже кашлял притворно этот Иуда из Кариота  при  общем молчании  и
потупленных взорах.
     Иоанн, не глядя на учителя, тихо спросил Петра Симонова, своего друга:
     -- Тебе  не наскучила эта  ложь?  Я  не могу дольше выносить ее и  уйду
отсюда.
     Петр взглянул на Иисуса, встретил его взор и быстро встал.
     -- Подожди! -- сказал он другу. Еще раз взглянул на Иисуса, быстро, как
камень, оторванный от горы, двинулся к Иуде Искариоту и громко сказал  ему с
широкой и ясной приветливостью:
     -- Вот и ты с нами, Иуда.