I

     Торопливо ходили чиновники  с  бумагами  и  озабоченным  видом;  сторож
величественно разносил крепкий холодный чай; пишущие  машинки  трещали  так,
точно целые десятки маленьких молоточков наперебой, азартно ковали крохотные
подковки,  и  каждый  день  Елена  Николаевна  со  стремительной   быстротой
выстукивала ловкими гибкими пальцами:
     "Согласно  отношению  господина  управляющего  Чирковской  транспортной
конторы, имеем честь препроводить копию с кассационной жалобы грузовладельца
Исаака Абрамовича Киршнера..."
     Длинный белый лист как живой все больше и  больше  выползал  из  цепких
лапок  машинки,  и  когда  бумага,  колыхнувшись,  загнулась  назад,   Елена
Николаевна выпрямила опустившиеся от  усталости  слабые  плечи  и,  взглянув
прямо перед собою в окно, задумалась.
     За мутным стеклом тоненько  тянулись  вверх  три  березки,  а  за  ними
высилась, казалось, до самого неба  серая  стена  рояльной  фабрики.  Словно
черные коленчатые змеи, ползли по ней ржавые железные трубы.
     День был солнечный, и в палисаднике было светло и красиво. Той особенно
трогательной, болезненно-робкой и хрупкой красотой,  которая  почти  грустно
чувствуется только в больших городах, в жалких  садиках  и  сквериках,  этих
клочках природы, затерянных среди каменных стен, мостовых и грохота уличного
шума.
     На тоненьких красных прутиках рябили  наивные  почки  с  белым  детским
пушком. Сухие прошлогодние листья, как траурная кайма лежавшие вдоль стен  и
дорожек, приподымались колкими иглами новой травы, зеленой, как изумруд.  На
сырых дорожках  отчетливо  печатались  чванливо-фигурные  следы  вороньих  и
галочьих лапок. Стволы березок были свежи и чисты, точно кто-то  только  что
умыл их студеной водой из талого хрупкого снега. У самой стены, в углу,  как
бы притаившись от всего света, еще стоял  запыленный,  насквозь  ноздреватый
сугроб. Солнце светило прямо на него, и снег исчезал на глазах, пуская  чуть
заметный дрожащий парок.
     Неба не было видно из окна, но, должно быть, оно было чисто и  голубело
так, что все тени казались  легкими  и  голубоватыми.  Порой  на  палисадник
налетали смеющиеся пятна и, быстро  подымаясь  по  стене  фабрики,  исчезали
где-то вверху, давая знать, что высоко над городом, в  голубеющем  просторе,
точно паруса далеких счастливых кораблей, проплывают весенние облака.
     В отворенную форточку вливался густой сочный воздух и до самого  сердца
проникал неопределенной, радостно-грустной истомой. Елена Николаевна  сидела
неподвижно, и на ее осунувшемся личике задумчиво светились  большие,  слегка
оттушеванные бледностью глаза. Она забыла  о  срочной  работе,  о  черновике
присяжного поверенного Хлудекова, a между тем думала именно о нем,  и  перед
ее  остановившимися  глазами  стояло  лицо  высокого  холеного  блондина   с
подстриженной бородой и слегка капризными, чувственными губами. Она даже как
будто слышала его уверенный, подавлявший неуловимым  оттенком  презрительной
иронии голос, в котором так ярко и мягко вспыхивали особые нотки,  когда  он
говорил с Еленой Николаевной. Передавая ей свои бумаги, он всегда  переходил
в тон фамильярно-дружеской шутки и тепло и загадочно  смотрел  в  глаза,  на
мгновение задерживая ее маленькую руку в своей холеной ладони. И когда глаза
его становились особенно проникновенно задушевны, Хлудеков  всегда  говорил,
капризно растягивая слова:
     - Ску-чно, Елена Николаевна!.. Как это вы можете удовлетворяться  такой
жизнью... Не понимаю я вас... Неужели вам не  хочется  иногда  выскочить  из
колеи, поступить по-своему, хотя бы всем наперекор...
     В его прищуренных зрачках мелькал темный  огонек,  напоминавший  взгляд
охотника, когда он уже близко видит преследуемую им дичь. И Елена Николаевна
до конца понимала его мысли и желания, которых он не смел высказать. И  было
ей стыдно и приятно. Эти смутные намеки волновали ее и иногда бессознательно
досадовали, как будто ей хотелось, чтобы он не хитрил,  не  говорил  высоких
слов,  а  сказал  прямо,  чего  ему  нужно.  В  ее  гибком,  стройном   теле
двадцатишестилетней  девушки  как  будто  жило  два  чувства:  одно  чего-то
требовало,  другое  стихийно  и  гадливо  возмущалось.  Но  иногда  Хлудеков
загадочно прибавлял:
     - Впрочем, вы, вероятно, недолго засидитесь у нас!..
     Девушке становилось просто грустно: Хлудеков говорил это без  насмешки,
но он прекрасно должен был знать, что Елена Николаевна сидит тут "у нас" уже
семь лет. Тонкий страх покалывает  в  сердце  девушки,  когда  она  видит  в
зеркале, что кожа в уголках  глаз  потеряла  прежний  блеск  и  тихо  вянет,
напоминая   последнюю   нежность   осенних   лепестков.   И    вообще    это
медленно-осторожное увядание чувствовалось во всем: реже хотелось  смеяться,
чаще  задумываться  и  даже  плакать  без  причины.  Иногда  находило  такое
апатичное чувство, что не хотелось никого видеть, и, закутавшись  в  большой
платок, девушка могла по целым часам сидеть у окна, большими остановившимися
глазами глядя в сад или на вечернее небо, тихо догоравшее за темными крышами
города.
     Еще так недавно каждый человек интересовал ее, как игрушка, а теперь из
всех  знакомых  только  два-три  могли  хоть  сколько-нибудь  занять,  а   с
остальными было скучно и досадно. На пикниках и прогулках она могла  молчать
и быть одинокой среди самого бурного веселья, шума и беготни.
     И теперь, глядя в палисадник, Елена Николаевна думала о том  же,  и  ей
было больно-больно. Хотелось плакать крупными, тихими слезами. Страшно  было
жаль чего-то и неизвестно чего. Должно быть, того, что могло быть в жизни  и
не было. Она знала, что эго любовь, но какая любовь, не могла  бы  ответить.
Воображение  рисовало  ей  счастье  только  до  тех  пор,  пока  мечта  была
безразлична. Тогда любовь казалась радостной и красивой,  как  праздник,  но
как только из  тумана  выдвигалось  определенное  мужское  лицо  и  начинало
улыбаться ей с выражением откровенной и бесстыдной мысли,  праздничные  огни
погасали и как чад, клубами подымалась одна пошлость, животный акт, грубый и
безобразный, как грязное белье.
     Елена Николаевна давно знала, что именно  составляет  главное  в  любви
мужчины  и  женщины,  и  когда  на  мгновение,  стыдливо,   уголком   мысли,
представляла себе свое голое тело и возбужденное лицо мужчины,  ей  делалось
так  мучительно,  противно  и  стыдно,  что  хотелось  спрятаться,  убежать,
закрыться с головой и никого не видеть, не слышать.
     - А между тем так и есть!.. Все так живут!.. Именно это и есть  любовь!
с болезненным недоумением говорила она себе. - Но в чем  же  тут  красота...