Кривиха, разоренные чехи, сдобная баба. Следует ужас, она варит на  100
человек, мухи, распаренная и растрясенная комиссарская  Шурка,  свежина  с
картошкой, берут все сено, косят овес, картошка пудами, девочка  сбивается
с ног, остатки благоустроенного хозяйства. Жалкий длинный улыбающийся чех,
полная хорошая, иностранная женщина, жена.
   Вакханалия. Сдобная Гусевская Шурка со свитой, красноармейцы  -  дрянь,
обозники, все это топчется  на  кухне,  сыплет  картошку,  ветчину,  пекут
коржи. Температура невыносимая, задыхаешься, тучи  мух.  Замученные  чехи.
Крики, грубость, жадность. Все же  великолепный  у  меня  обед  -  жареная
свинина с картошкой и великолепный кофе. После обеда сплю под деревьями  -
тихий тенистый откос, качели летают перед глазами. Перед глазами  -  тихие
зеленые и желтые холмы, облитые солнцем, и леса, Дубенские леса. Сплю часа
три. Потом в Дубно.  Еду  с  Прищепой,  новое  знакомство,  кафтан,  белый
башлык, безграмотный коммунист, он ведет меня к жене. Муж - а гробер  менч
- ездит на лошаденке по деревням и скупает у  крестьян  продукты.  Жена  -
сдобная, томная, хитрая, чувственная молодая еврейка, 5  месяцев  замужем,
не любит мужа, впрочем, чепуха, заигрывает с Прищепой. Центр  внимания  на
меня - er ist ein [нрзб] - вглядывается, спрашивает фамилию,  не  отрывает
глаз, пьем чай, у меня идиотское положение, я тих, вял, вежлив и за каждое
движение благодарю. Перед глазами - жизнь еврейской семьи, приходит  мать,
какие-то барышни, Прищепа - ухажер. Дубно переходило несколько раз из  рук
в руки. Наши, кажется, не грабили. И опять все трепещут, и опять  унижение
без конца, и ненависть к полякам, рвавшим бороды. Муж - будет  ли  свобода
торговли, немножко купить и сейчас же продать, не спекулировать. Я  говорю
- будет, все идет к лучшему, моя обычная система, в России чудесные дела -
экспрессы; бесплатное питание детей, театры, интернационал. Они слушают  с
наслаждением и недоверием. Я  думаю  -  будет  вам  небо  в  алмазах,  все
перевернет, всех вывернет, в который раз и жалко.
   Дубенские синагоги. Все разгромлено. Осталось два  маленьких  притвора,
столетия, две маленькие комнатушки, все полно воспоминаний,  рядом  четыре
синагоги, а там выгон, поля и заходящее  солнце.  Синагоги  -  приземистые
старинные  зеленые  и  синие  домишки,  хасидская,  внутри  -  архитектуры
никакой. Иду в хасидскую.  Пятница.  Какие  изуродованные  фигурки,  какие
изможденные лица, все воскресло для меня, что было 300 лет, старики бегают
по синагоге - воя нет, почему-то все ходят из угла в угол,  молитва  самая
непринужденная. Вероятно, здесь  скопились  самые  отвратительные  на  вид
евреи Дубно. Я молюсь, вернее, почти молюсь и думаю о Гершеле, вот как  бы
описать. Тихий вечер в синагоге, это всегда неотразимо на меня  действует,
четыре синагожки рядом. Религия? Никаких украшений в здании,  все  бело  и
гладко до аскетизма, все бесплотно, бескровно, до чудовищных размеров, для
того, чтобы уловить, нужно иметь душу еврея. А  в  чем  душа  заключается?
Неужто именно в наше столетие они погибают?
   Уголок Дубно,  четыре  синагоги,  вечер  пятницы,  евреи  и  еврейки  у
разрушенных камней - все памятно. Потом вечер, селедка,  грустный,  оттого
что не с кем "совокупиться. Прищепа и  дразнящая,  раздражающая  Женя,  ее
еврейские и блистающие глаза, толстые ноги и мягкая грудь. Прищепа -  руки
грузнут и ее упорный взгляд, и дурак муж,  кормящий  в  крохотном  закутке
перемененную лошадь.
   Ночуем у других евреев,  Прищепа  просит,  чтобы  ему  играли,  толстый
мальчик с твердым, тупым лицом, задыхаясь от ужаса, говорит,  что  у  него
нет настроения. Лошадь напротив в дворике. Грищуку 50 верст от дому. Он не
убегает.
   Поляки наступают в районе Козина - Боратино, они у  нас  в  тылу,  6-ая
дивизия в Лешнюве, Галиция. Идет операция на Броды,  Радзивилов  вперед  и
одной бригадой на тыл. 6-ая дивизия в тяжких боях.


   24.7.20

   Утром - в Штарме. 6-ая дивизия ликвидирует противника, напавшего на нас
в Хотине, район боев Хотин - Козин, и я думаю - несчастный Козин.
   Кладбище, круглые камни.
   Из Кривих с  Прищепой  еду  в  Лешнюв  на  Демидовку.  Душа  Прищепы  -
безграмотный мальчик, коммунист, родителей убили кадеты, рассказывает, как
собирал свое имущество по станице. Декоративен, башлык, прост  как  трава,
будет барахольщик, презирает Грищука за то, что тот не любит и не понимает
лошадей. Едем через Хорупань, Смордву и  Демидовку.  Запомнить  картину  -
обозы, всадники, полуразрушенные  деревни,  поля  и  леса,  дубы,  изредка
раненые и моя тачанка.
   В Демидовке к вечеру. Еврейское местечко, я  настораживаюсь.  Евреи  по
степи, все разрушено.  Мы  в  доме,  где  масса  женщин.  Семья  Ляхецких,
Швехвелей, нет, это  не  Одесса.  Зубной  врач  -  Дора  Ароновна,  читает
Арцыбашева, а вокруг гуляет казачье. Она горда, зла, говорит,  что  поляки
унижали  чувство  собственного  достоинства,   презирает   за   плебейство
коммунистов, масса дочерей в белых чулках, набожные отец  и  мать.  Каждая
дочь - индивидуальность, одна - жалкая, черноволосая, кривоногая, другая -
пышная, третья - хозяйственная, и все, вероятно, старые девы.
   Главные раздоры - сегодня суббота. Прищепа заставляет жарить  картошку,
а завтра пост, 9 Аба и я молчу, потому что я русский. Зубной врач, бледная
от гордости и чувства собственного достоинства,  заявляет,  что  никто  не
будет копать картошку, потому что праздник.
   Долго мною сдерживаемый Прищепа прорывается - жиды, мать, весь арсенал,
они все, ненавидя нас и меня, копают картошку,  боятся  в  чужом  огороде,
валят на кресты. Прищепа негодует. Как все тяжко - и Арцыбашев,  и  сирота
гимназистка из Ровно, и Прищепа в башлыке.  Мать  ломает  руки  -  развели
огонь в субботу, кругом брань. Здесь был  Буденный  и  уехал.  Спор  между
еврейским юношей и Прищепой.  Юноша  в  очках,  черноволос,  нервен,  алые
воспаленные веки, неправильная русская речь. Он верит в Бога,  Бог  -  это
идеал, который мы носим в нашей душе, у каждого человека в душе есть  свой
Бог,  поступаешь  дурно  -  Бог  скорбит,   эти   глупости   высказываются
восторженно и с болью. Прищепа  оскорбительно  глуп,  он  разговаривает  о
религии в  древности,  путает  христианство  с  язычеством,  главное  -  в
древности была коммуна, конечно, плетет  без  толку,  ваше  образование  -
никакого, и еврей - 6 классов Ровенской гимназии - говорит по Платонову  -
трогательно и смешно - роды, старейшины. Перун, язычество.
   Мы едим, как волы, жареный картофель и по 5 стаканов кофе. Потеем,  все
нам подносят, все  это  ужасно,  я  рассказываю  небылицы  о  большевизме,
расцвет,  экспрессы,  московская  мануфактура,  университеты,   бесплатное
питание, ревельская делегация, венец - рассказ о  китайцах,  и  я  увлекаю
всех этих замученных людей. 9 Аба. Старуха рыдает, сидя на полу,  сын  ее,