Содержание:

   Начало
   М.Горький
   Фурманов
   Багрицкий
   Утесов
   В Одессе каждый юноша
   Работа над рассказом
   О работниках новой культуры



НАЧАЛО

   Лет двадцать тому назад, находясь в весьма нежном возрасте,  расхаживал
я по городу Санкт-Петербургу с липовым документом в кармане и  -  в  лютую
зиму - без пальто. Пальто, надо признаться, у меня было, но я  не  надевал
его по принципиальным соображениям. Собственность мою в ту пору составляли
несколько рассказов - столь же коротких, сколь и рискованных. Рассказы эти
я разносил по редакциям, никому не приходило в голову читать  их,  а  если
они кому-нибудь попадались на глаза,  то  производили  обратное  действие.
Редактор одного из  журналов  выслал  мне  через  швейцара  рубль,  другой
редактор сказал о рукописи, что это сущая чепуха, но что у тестя его  есть
мучной лабаз и в лабаз этот можно поступить  приказчиком.  Я  отказался  и
понял, что мне не остается ничего другого, как пойти к Горькому.
   В Петрограде издавался тогда интернационалистический журнал "Летопись",
сумевший  за  несколько  месяцев  существования  сделаться  лучшим   нашим
ежемесячником. Редактором его был Горький. Я отправился к нему на  Большую
Монетную улицу.  Сердце  мое  колотилось  и  останавливалось.  В  приемной
редакции собралось самое необыкновенное общество  из  всех,  какое  только
можно себе представить: великосветские дамы  и  так  называемые  "босяки",
арзамасские  телеграфисты,  духоборы  и  державшиеся  особняком   рабочие,
подпольщики-большевики.
   Прием должен был начаться в шесть часов. Ровно в шесть дверь открылась,
и вошел Горький, поразив меня своим  ростом,  худобой,  силой  и  размером
громадного  костяка,  синевой  маленьких  и  твердых   глаз,   заграничным
костюмом, сидевшим  на  нем  мешковато,  но  изысканно.  Я  сказал:  дверь
открылась ровно в шесть. Всю  жизнь  он  оставался  верен  этой  точности,
добродетели королей и старых, умелых, уверенных в себе рабочих.
   Посетители в приемной разделялись - на принесших рукописи и на тех, кто
ждал решения участи.
   Горький подошел ко второй группе. Походка его была легка,  бесшумна,  я
бы сказал - изящна, в руках он держал тетради; на  некоторых  из  них  его
рукой было  написано  больше,  чем  рукой  автора.  С  каждым  он  говорил
сосредоточенно  и  долго,  слушал  собеседника  с  всепоглощающим   жадным
вниманием. Мнение свое он высказывал прямо и сурово, выбирая  слова,  силу
которых мы узнали много позже, через годы и десятилетия, когда слова  эти,
прошедшие в душе нашей длинный, неотвратимый путь,  сделались  правилом  и
направлением жизни.
   Покончив с авторами, уже знакомыми ему, Горький подошел к  нам  и  стал
собирать рукописи. Мельком он взглянул на меня. Я представлял тогда  собой
румяную, пухлую и неперебродившую смесь толстовца и  социал-демократа,  не
носил пальто, но был вооружен очками, замотанными вощеной ниткой.
   Дело происходило во вторник. Горький взял тетрадку и сказал:
   - За ответом - в пятницу.
   Неправдоподобно звучали тогда эти слова... Обычно рукописи истлевали  в
редакциях по нескольку месяцев, а чаще всего - вечность.
   Я вернулся в пятницу и застал новых людей: как и в  первый  раз,  среди
них  были  княгини  и  духоборы,  рабочие  и  монахи,  морские  офицеры  и
гимназисты. Войдя в комнату, Горький снова взглянул на меня  беглым  своим
мгновенным взглядом, но оставил меня напоследок.  Все  ушли.  Мы  остались
одни - Максим Горький и я, свалившийся с другой планеты,  из  собственного
нашего Марселя (не знаю, нужно ли  пояснять,  что  я  говорю  об  Одессе).
Горький позвал меня в кабинет. Слова, сказанные им там, решили мою судьбу.
   - Гвозди бывают маленькие, - сказал он, - бывают  и  большие  -  с  мой
палец. - И он поднес к моим глазам длинный,  сильно  и  нежно  вылепленный
палец. - Писательский путь, уважаемый пистолет (с ударением на  о),  усеян
гвоздями, преимущественно крупного формата. Ходить по ним придется  босыми
ногами, крови сойдет довольно,  и  с  каждым  годом  она  будет  течь  все
обильнее... Слабый вы человек - вас  купят  и  продадут,  вас  затормошат,
усыпят, и  вы  увянете,  притворившись  деревом  в  цвету...  Честному  же
человеку, честному литератору и революционеру  пройти  по  этой  дороге  -
великая  честь,  на  каковые  нелегкие   действия   я   вас,   сударь,   и
благословляю...
   Надо думать, в моей жизни не было часов важнее тех, которые я провел  в
редакции "Летописи". Выйдя оттуда, я полностью потерял физическое ощущение
моего существа. В тридцатиградусный, синий, обжигающий  мороз  я  бежал  в
бреду по громадным пышным коридорам  столицы,  открытым  далекому  темному
небу, и опомнился, когда оставил за собой Черную Речку и Новую Деревню...
   Прошла половина ночи,  и  тогда  только  я  вернулся  на  Петербургскую
сторону, в комнату, снятую накануне у жены  инженера,  молодой,  неопытной
женщины. Когда со службы пришел ее муж и осмотрел мою  загадочную  и  юную
персону, он распорядился убрать из передней все пальто и галоши и  закрыть
на ключ дверь из моей комнаты в столовую.
   Итак, я вернулся в  свою  новую  квартиру.  За  стеной  была  передняя,
лишенная причитавшихся ей галош и накидок, в душе кипела и  заливала  меня
жаром радость, тиранически требовавшая выхода. Выбирать было не из чего. Я
стоял в передней, чему-то улыбался и неожиданно для себя  открыл  дверь  в
столовую. Инженер с женой пили чай. Увидев меня в этот  поздний  час,  они
побледнели, особенно у них побелели лбы.
   "Началось", - подумал инженер и приготовился дорого продать свою жизнь.
   Я ступил два шага по направлению к нему и сознался в  том,  что  Максим
Горький обещал напечатать мои рассказы.
   Инженер понял, что он ошибся, приняв сумасшедшего за вора, и  побледнел
еще смертельнее.