ахнули и сказали: "Написал, мол, такое, чего никто другой  не  придумает".
Но нужно изменять затрепанные образы или дополнять их своими словами.
   Мне не нравится и такая фраза: "Мысленно выругала Тоня подругу"  -  так
уже много раз говорили.
   Русский язык еще сыроват, и русские писатели находятся, в смысле языка,
в более выгодном положении, чем французские. По художественной цельности и
отточенности французский язык доведен до предельной степени совершенства и
тем осложняет работу писателей. Об этом с  грустью  говорили  мне  молодые
французские писатели. Чем заменить  сухость,  блеск,  отточенность  старых
книг, - разве что шумовым оркестром?
   Мы не находимся в таком положении. Нам  следует  искать  страстные,  но
простые и  новые  слова.  А  вот  такая  фраза:  "Мысленно  выругала  Тоня
подругу", - несомненно, встречалась.
   Возьмите Горького. Изучение его важно, оно  много  даст  для  понимания
техники рассказа и новеллы. Я говорю о Горьком не в том  смысле,  что  ему
надо слепо подражать, а потому,  что  он  создает  рассказы,  которые  при
сплаве с ритмом нашей жизни дают изумительные результаты.
   Возьмите его маленькие рассказы  в  полторы-две  страницы,  они  летят,
летят как песня. Кто помнит его рассказ "Едут"?
   Рассказ "Едут" очень короток. Всем надо его  прочесть.  Но  вернемся  к
Меньшикову.
   Вот у  него  такая  фраза:  "Колхоз  вырос  уверенно  и  скоро".  Слова
"уверенно и скоро", может быть, и хорошие слова, но в  данном  случае  они
становятся плохими, общими.
   Или вот такая фраза:  "Прошумела,  проканонадила  революция".  Я  люблю
новые слова, но это слово какое-то неуклюжее, неудобное.
   Или такая фраза: "И когда тоска проходила..." Это не  раз  повторялось,
затрепано. Я должен сказать, что мне в этом рассказе больше  нравится  то,
чего в нем нет, чем то, что в нем есть. В нем нет пошлости - это хорошо, и
это чрезвычайно важно.
   Я опять вернусь к Горькому. В основе  его  статей  о  литературе  лежит
борьба  с  пошлостью,  являющейся  в  наших  условиях,  в  условиях  нашей
литературы, могучим орудием враждебных нам сил.
   Мы хотим наши мысли, желания и устремления сделать достоянием миллионов
людей. Но если слова и фразы затрепаны, если у  автора  нет  мужественного
отношения к словам и фразам, то они превращаются в силу, отравляющую  наше
сознание. Это важно понять.
   Наша литература не похожа на западную, -  в  частности,  на  литературу
Франции. О чем там пишут? Полюбил молодой человек  девушку,  -  ничего  из
этого не вышло. Хотел работать  -  тоже  ничего  не  вышло.  В  результате
застрелился.
   У нас пишут не так. Нашему автору - о чем бы он ни писал  -  совершенно
ясно, что дело идет о величайшей переделке людей, о ломке старого мира. И,
о чем бы он ни повествовал, он будет говорить именно об этом.  А  об  этом
нельзя говорить пошло, что у нас, к сожалению, часто бывает.
   Если  о  революционных  сдвигах  говорить  разухабисто,   без   чувства
ответственности, то тем самым можно только помочь контрреволюции чувств.
   Вот этого дефекта в рассказах Меньшикова нет. И это очень хорошо.
   Но вместе с тем у  него  мыслей  маловато,  нет  удара,  нет  настоящей
внутренней мускулатуры в словах.  Вы  здесь  не  видите  внутренней  жизни
автора, не видите основы под его словами. Они плавают на поверхности.
   Я оптимист в области литературы и уверен, что мы дадим еще не  виданные
произведения. Они родятся на основе  совмещения  великолепной  техники  со
страстностью, с ритмом нашей эпохи.
   Нам  нужны  теперь  небольшие  рассказы.  У  десятков  миллионов  новых
читателей досуга мало, и поэтому они требуют  небольших  рассказов.  Нужно
признать, что у нас романы пишутся слабо. У наших авторов еще  не  хватает
темперамента  и  своих  мыслей  на  триста  страниц.  Получаются   десятки
тетрадей, исписанных механически.
   Меньшиков. Скажите, каким путем вы избавлялись от литературщины? Как вы
находили свое лицо?
   Бабель. В детстве я учился плохо. В семнадцать лет на меня  "нашло",  я
стал много читать и учиться. В  течение  одного  года  изучил  три  языка,
прочел много книг. До сих  пор  я  в  значительной  степени  питаюсь  этим
багажом.
   Теперь настало время коренным образом этот багаж обновить и  дополнить.
В наши дни из писателя, мало знающего, полагающегося на нутро,  ничего  не
выйдет.  Конечно,  забота  о  самостоятельности   писателя   должна   быть
постоянной.
   Только теперь  я  начинаю  подходить  к  профессионализму.  Прежде  чем
что-нибудь написать, я проверяю себя. Не надо прибавлять  к  сотням  тысяч
напечатанных плохих страниц еще одну страницу болтовни.
   Вы спрашиваете меня: можно ли написать рассказ в  короткий  срок?  Если
вам, например, сейчас скажут: "Поезжайте во Францию и напишите о ней очень
быстро хороший рассказ", - вы, наверное, этого сделать не сможете. Но если
бы у вас были определенно сложившийся взгляд, жизненный опыт,  собственная
оценка явлений, вы бы смогли написать такой рассказ.
   Представьте себе, что Ленин, который не являлся специалистом-писателем,
пожелал бы исследовать быт какой-либо американской народности. Он пошел бы
в рабочие кварталы, на  фабрики,  заводы,  в  банки,  в  исследовательские
институты и проверил бы свои, всей жизнью накопленные, мысли и  убеждения,
и  именно  под  этим  углом  он  написал  бы  так  же  блестяще  об  опыте
какого-нибудь народа, как писал и другие, знакомые нам исследования.
   Меньшиков. Как вы  пишете:  сразу  или  работаете  подолгу  над  каждой
фразой?
   Бабель. Раньше я как бы декламировал фразу за фразой, проверял  все  на
слух, потом садился, писал без помарки и сразу же сдавал в  редакцию.  Все
прежние мои рассказы, которые  вы  читали,  написаны  без  помарок,  можно
оказать, по памяти. Потом я изменил метод. Вот пришла мне мысль,  и  я  ее
записываю. Затем надолго откладываю. Проходит два-три месяца, опять к  ней
возвращаюсь, и так это иногда несколько лет продолжается.  У  меня  особая
какая-то любовь к переделкам. Есть такие  люди,  которые  напишут  вещь  и
больше  не  могут  ее  видеть.  У  меня  иначе:  написать  мне  трудно,  а
переделывать нравится.
   Все то, что я говорю сейчас, можно,  конечно,  принять  к  сведению,  а
работать каждый должен по-своему.  Я  знаю  людей,  которые  могут  писать
только при абсолютной тишине. А вот Илья Эренбург любит писать на вокзале.
Это все равно что работать рядом с шумящим авиамотором.  Все  лучшее,  что
Эренбургом создано,  написано  в  кафе,  куда  он  приходит  каждое  утро.
Великолепный образец высокого  профессионализма  и  стиля  в  работе  дает