как вы это себе в  последнее  время  стали  позволять,  вас  ждет  большое
разочарование в вашей семейной жизни. С  почтением  знакомый  вам  Бенцион
Крик".

   Тартаковский не поленился и ответил без промедления.

   "Беня! Если бы ты был идиот, то я бы написал тебе как идиоту! Но я тебя
за такого не  знаю,  и  упаси  боже  тебя  за  такого  знать.  Ты,  видно,
представляешься мальчиком. Неужели  ты  не  знаешь,  что  в  этой  году  в
Аргентине такой урожай, что хоть завались, и мы сидим с нашей пшеницей без
почина?.. И скажу тебе, положа руку на сердце, что мне надоело на старости
лет кушать такой горький кусок хлеба и переживать эти неприятности,  после
того как я отработал всю жизнь, как последний ломовик. И  что  же  я  имею
после  этих  бессрочных  каторжных  работ?  Язвы,   болячки,   хлопоты   и
бессонницу. Брось этих глупостей, Беня. Твой друг, гораздо больше, чем  ты
это предполагаешь, - Рувим Тартаковский".

   "Полтора жида" сделал свое. Он написал письмо. Но  почта  не  доставила
письмо по адресу. Не получив ответа, Беня рассерчал. На следующий день  он
явился с четырьмя друзьями в контору Тартаковското. Четыре юноши в  масках
и с револьверами ввалились в комнату.
   - Руки вверх! - сказали они и стали махать пистолетами.
   - Работай спокойнее, Соломон, - заметил Беня одному из тех, кто  кричал
громче других, - не имей  эту  привычку  быть  нервным  на  работе,  -  и,
оборотившись к приказчику, белому, как смерть, и желтому,  как  глина,  он
спросил его:
   - "Полтора жида" в заводе?
   -  Их  нет  в  заводе,  -  ответил  приказчик,  фамилия  которого  была
Мугинштейн, а по имени он звался Иосиф и был  холостым  сыном  тети  Песи,
куриной торговки с Серединской площади.
   - Кто будет здесь, наконец, за хозяина? - стали допрашивать несчастного
Мугинштейна.
   - Я здесь буду за хозяина, - сказал  приказчик,  зеленый,  как  зеленая
трава.
   - Тогда отчини нам, с божьей помощью, кассу! -  приказал  ему  Беня,  и
началась опера в трех действиях.
   Нервный Соломон складывал в чемодан деньги, бумаги, часы и  монограммы;
покойник Иосиф стоял перед ним с поднятыми руками,  и  в  это  время  Беня
рассказывал истории из жизни еврейского народа.
   - Коль  раз  он  разыгрывает  из  себя  Ротшильда,  -  говорил  Беня  о
Тартаковском, - так пусть он горит огнем.  Объясни  мне,  Мугинштейн,  как
другу: вот получает он от меня деловое письмо: отчего бы ему не  сесть  за
пять копеек на трамвай и не подъехать ко мне на квартиру  и  не  выпить  с
моей семьей стопку водки  и  закусить  чем  бог  послал.  Что  мешало  ему
выговорить передо мной душу? "Беня, - пусть бы он сказал, - так и так, вот
тебе мой баланс, повремени мне пару дней, дай вздохнуть, дай мне  развести
руками". Что бы я ему ответил? Свинья со свиньей не встречается, а человек
с человеком встречается. Мугинштейн, ты меня понял?
   - Я вас понял, - сказал Мугинштейн и солгал, потому что совсем  ему  не
было понятно, зачем "полтора жида",  почтенный  богач  и  первый  человек,
должен был ехать на трамвае закусывать с семьей биндюжника Менделя Крика.
   А тем временем  несчастье  шлялось  под  окнами,  как  нищий  на  заре.
Несчастье с шумом ворвалось в контору. И хотя  на  этот  раз  оно  приняло
образ еврея Савки Буциса, но оно было пьяно, как водовоз.
   - Го-гу-го, - закричал еврей Савка, - прости меня, Венчик, я опоздал, -
и он затопал ногами и стал махать  руками.  Потом  он  выстрелил,  и  пуля
попала Мугинштейну в живот.
   Нужны ли тут слова? Был человек  и  нет  человека.  Жил  себе  невинный
холостяк, как птица на ветке, - и вот  он  погиб  через  глупость.  Пришел
еврей, похожий на  матроса,  и  выстрелил  не  в  какую-нибудь  бутылку  с
сюрпризом, а в живот человека. Нужны ли тут слова?
   - Тикать с конторы, - крикнул Беня и побежал последним. Но,  уходя,  он
успел сказать Буцису:
   - Клянусь гробом моей матери, Савка, ты ляжешь рядом с ним...
   Теперь скажите мне  вы,  молодой  господин,  режущий  купоны  на  чужих
акциях, как поступили бы вы  на  месте  Бени  Крика?  Вы  не  знаете,  как
поступить. А он знал. Поэтому он Король,  а  мы  с  вами  сидим  на  стене
второго еврейского кладбища и отгораживаемся от солнца ладонями.
   Несчастный сын тети Песи умер не сразу. Через час после того,  как  его
доставили в больницу, туда явился Беня. Он велел вызвать к  себе  старшего
врача и сиделку и сказал им, не вынимая рук из кремовых штанов:
   - Я имею интерес,  -  сказал  он,  -  чтобы  больной  Иосиф  Мугинштейн
выздоровел.  Представляюсь  на  всякий  случай.  Бенцион  Крик.   Камфору,
воздушные подушки, отдельную комнату - давать с открытой душой. Если  нет,
то на всякого доктора, будь он  даже  доктором  философии,  приходится  не
более трех аршин земли.
   И все же Мугинштейн умер в ту же ночь. И тогда  только  "полтора  жида"
поднял крик на всю Одессу.
   - Где начинается полиция, - вопил он, - и где кончается Беня?
   - Полиция кончается там, где начинается Беня, - отвечали резонные люди,
но  Тартаковский  не  успокаивался,  и  он  дождался  того,  что   красный
автомобиль с музыкальным  ящиком  проиграл  на  Серединской  площади  свой
первый марш из оперы "Смейся, паяц". Среди бела  дня  машина  подлетела  к
домику, в котором жила тетя Песя.
   Автомобиль гремел колесами, плевался дымом, сиял медью, вонял  бензином
и играл арии на своем сигнальном рожке. Из  автомобиля  выскочил  некто  и
прошел в кухню, где на земляном полу билась маленькая тетя Песя.  "Полтора
жида" сидел на стуле и махал руками.
   - Хулиганская морда, - прокричал он, увидя гостя, - бандит, чтобы земля
тебя выбросила! Хорошую моду себе взял - убивать живых людей...
   - Мосье Тартаковский, - ответил ему Беня Крик тихим голосом, - вот идут
вторые сутки, как я плачу за дорогим покойником, как за родным братом.  Но
я  знаю,  что  вы  плевать  хотели  на  мои  молодые  слезы.  Стыд,  мосье
Тартаковский, - в какой несгораемый шкаф упрятали вы стыд? Вы имели сердце
послать матери нашего покойного Иосифа сто жалких карбованцев. Мозг вместе
с волосами поднялся у меня дыбом, когда я услышал эту новость.
   Тут Беня сделал паузу. На нем был шоколадный пиджак, кремовые  штаны  и
малиновые штиблеты.
   -  Десять  тысяч  единовременно,  -  заревел   он,   -   десять   тысяч
единовременно и пенсию до ее смерти, пусть она живет сто двадцать  лет.  А