Старуха не любила зятя и взяла новорожденную  к  себе.  Она  прожила  с
девочкой двадцать лет и потом умерла.  Тогда  Баська  вернулась  к  своему
отцу. Это все случилось так.
   В среду, пятого числа, Фроим Грач возил в порт на  пароход  "Каледония"
пшеницу из складов общества Дрейфус. К вечеру он кончил  работу  и  поехал
домой. На  повороте  с  Прохоровской  улицы  ему  встретился  кузнец  Иван
Пятирубель.
   -  Почтение,  Грач,  -  сказал  Иван  Пятирубель,  -  какая-то  женщина
колотится до твоего помещения...
   Грач проехал дальше и увидел на своем дворе женщину исполинского роста.
У нее были громадные бока и щеки кирпичного цвета.
   - Папаша, - сказала женщина  оглушительным  басом,  -  меня  уже  черти
хватают со скуки. Я жду вас целый день... Знайте,  что  бабушка  умерла  в
Тульчине.
   Грач стоял на биндюге и смотрел на дочь во все глаза.
   - Не крутись перед конями, - закричал он в отчаянии, - бери  уздечку  у
коренника, ты мне коней побить хочешь...
   Грач стоял на возу и  размахивал  кнутом.  Баська  взяла  коренника  за
уздечку и подвела лошадей к конюшне. Она распрягла их и пошла хлопотать на
кухню. Девушка повесила на веревку отцовские портянки, она вытерла  песком
закопченный чайник и стала разогревать зразу в чугунном котелке.
   - У вас невыносимый грязь, папаша, - сказала она и  выбросила  за  окно
прокисшие овчины, валявшиеся  на  полу,  -  но  я  выведу  этот  грязь,  -
прокричала Баська и подала отцу ужинать.
   Старик выпил водки из эмалированного чайника и съел зразу, пахнущую как
счастливое детство. Потом он взял кнут и вышел за ворота.  Туда  пришла  и
Баська вслед за ним. Она одела мужские штиблеты и  оранжевое  платье,  она
одела шляпу, обвешанную птицами, и уселась на лавочке. Вечер шатался  мимо
лавочки, сияющий глаз заката падал  в  море  за  Пересыпью,  и  небо  было
красно, как красное число в календаре.  Вся  торговля  прикрылась  уже  на
Дальницкой, и налетчики проехали на глухую улицу к публичному дому  Иоськи
Самуэльсона. Они ехали в лаковых экипажах, разодетые, как птицы колибри, в
цветных пиджаках. Глаза их были выпучены, одна нога отставлена к подножке,
и в стальной протянутой руке они держали букеты, завороченные в папиросную
бумагу. Отлакированные их пролетки двигались шагом, в каждом экипаже сидел
один человек с букетом, и кучера,  торчавшие  на  высоких  сиденьях,  были
украшены бантами, как шафера на свадьбах. Старые еврейки в наколках лениво
следили течение привычной этой процессии - они были ко  всему  равнодушны,
старые  еврейки,  и  только  сыновья  лавочников  и  корабельных  мастеров
завидовали королям Молдаванки.
   Соломончик  Каплун,  сын   бакалейщика,   и   Моня   Артиллерист,   сын
контрабандиста, были в числе тех, кто  пытался  отвести  глаза  от  блеска
чужой удачи. Оба они прошли мимо нее, раскачиваясь, как девушки,  узнавшие
любовь, они пошептались между собой и стали двигать руками, показывая, как
бы они обнимали Баську, если б она этого захотела. И вот Баська тотчас  же
этого захотела, потому что  она  была  простая  девушка  из  Тульчина,  из
своекорыстного подслеповатого городишки. В ней было весу пять пудов и  еще
несколько фунтов, всю жизнь прожила  она  с  ехидной  порослью  подольских
маклеров, странствующих книгонош, лесных подрядчиков и никогда  не  видела
таких людей, как Соломончик Каплун. Поэтому, увидев его, она стала шаркать
по земле толстыми ногами, обутыми в мужские штиблеты, и сказала отцу.
   - Папаша, -  сказала  она  громовым  голосом,  -  посмотрите  на  этого
господинчика: у него ножки, как у куколки, я задушила бы такие ножки...
   - Эге, пани Грач, -  прошептал  тогда  старый  еврей,  сидевший  рядом,
старый еврей, по фамилии  Голубчик,  -  я  вижу,  дите  ваше  просится  на
травку...
   - Вот морока на мою голову, - ответил Фроим Голубчику, поиграл кнутом и
пошел к себе спать и заснул спокойно, потому что не поверил старику. Он не
поверил старику и оказался кругом  неправ.  Прав  был  Голубчик.  Голубчик
занимался сватовством на нашей  улице,  по  ночам  он  читал  молитвы  над
зажиточными покойниками и знал о жизни все, что можно о ней  знать.  Фроим
Грач был неправ. Прав был Голубчик.
   И действительно, с этого  дня  Васька  все  свои  вечера  проводила  за
воротами. Она сидела на лавочке и шила себе приданое.  Беременные  женщины
сидели с ней рядом; груды холста ползли по ее раскоряченным могущественным
коленям; беременные бабы наливались  всякой  всячиной,  как  коровье  вымя
наливается на пастбище розовым молоком весны, и в это время мужья их, один
за  другим  приходили  с  работы.  Мужья  бранчливых  жен   отжимали   под
водопроводным краном всклокоченные свои  бороды  и  уступали  потом  место
горбатым старухам. Старухи купали в корытах жирных младенцев, они  шлепали
внуков по сияющим ягодицам и заворачивали их в поношенные свои юбки. И вот
Баська из Тульчина увидела жизнь Молдаванки, щедрой нашей матери, - жизнь,
набитую сосущими младенцами, сохнущим тряпьем и брачными  ночами,  полными
пригородного шику и солдатской неутомимости. Девушка захотела и себе такой
же жизни,  но  она  узнала  тут,  что  дочь  одноглазого  Грача  не  может
рассчитывать на достойную партию. Тогда она перестала называть отца отцом.
   - Рыжий вор,  -  кричала  она  ему  по  вечерам,  -  рыжий  вор,  идите
вечерять...
   И это продолжалось до тех пор, пока Баська не сшила себе  шесть  ночных
рубашек и шесть  пар  панталон  с  кружевными  оборками.  Кончив  подшивку
кружев, она заплакала тонким голосом, непохожим на  ее  голос,  и  сказала
сквозь слезы непоколебимому Грачу:
   - Каждая девушка, - сказала она ему, - имеет свой интерес  в  жизни,  и
только одна я живу как ночной сторож при чужом  складе.  Или  сделайте  со
мной что-нибудь, папаша, или я делаю конец моей жизни...
   Грач выслушал до  конца  свою  дочь,  он  одел  парусовую  бурку  и  на
следующий день отправился в  гости  к  бакалейщику  Каплуну  на  Привозную
площадь.
   Над лавкой Каплуна блестела золотая вывеска. Это была первая  лавка  на
Привозной площади. В ней  пахло  многими  морями  и  прекрасными  жизнями,
неизвестными нам. Мальчик поливал из лейки прохладную глубину  магазина  и
пел песню, которую прилично петь только  взрослым.  Соломончик,  хозяйский
сын, стоял за стойкой; на стойке этой были поставлены  маслины,  пришедшие
из Греции, марсельское масло, кофе в зернах, лиссабонская малага,  сардины
фирмы "Филипп и Кано" и кайенский перец. Сам Каплун  сидел  в  жилетке  на
солнцепеке, в стеклянной пристроечке, и ел арбуз - красный арбуз с черными
косточками, с косыми косточками, как глаза лукавых китаянок. Живот Каплуна
лежал на столе под солнцем, и солнце ничего не могло с  ним  поделать.  Но
потом бакалейщик увидел Грача в парусовой бурке и побледнел.
   - Добрый день, мосье Грач,  -  сказал  он  и  отодвинулся.  -  Голубчик