БИТЫЕ

   Это было неделю тому назад. Все утро я ходил по Петрограду,  по  городу
замирания и скудости. Туман - мелкий, всевластный - клубился над  сумраком
каменных улиц. Грязный снег превратился в тускло блистающие черные лужи.
   Рынки - пусты. Бабы обступили торговцев, продающих то,  что  никому  не
нужно. У торговцев все еще тугие розовые щеки, налитые холодным жиром.  Их
глазки - голубые и себялюбивые - щупают беспомощную толпу женщин, солдат в
цивильных брюках и стариков в кожаных галошах.
   Ломовики проезжают мимо рынка. Лица их нелепы и  серы;  брань  нудна  и
горяча по привычке; лошади огромны, кладь состоит  из  сломанных  плюшевых
диванов или черных бочек. У  лошадей  тяжелые  мохнатые  копыта,  длинные,
густые гривы. Но бока их торчат, ноги скользят  от  слабости,  напряженные
морды опущены.
   Я хожу и читаю о расстрелах, о том, как город наш провел еще одну  свою
ночь. Я иду туда, где каждое утро подводят итоги.
   В часовне, что при мертвецкой, идет панихида.
   Отпевают солдата.
   Вокруг три родственника. Мастеровые, одна женщина. Мелкие лица.
   Батюшка молится худо, без благолепия и скорби.  Родственники  чувствуют
это. Они смотрят на священника тупо, выпучив глаза.
   Я заговариваю со сторожем.
   - Этого хоть похоронят, - говорит он. - А  то  вон  у  нас  лежат  штук
тридцать, по три недели лежат, каждый день сваливают.
   Каждый день привозят в мертвецкую тела расстрелянных и убитых. Привозят
на дровнях, сваливают у ворот и уезжают.
   Раньше опрашивали - кто убит, когда,  кем.  Теперь  бросили.  Пишут  на
листочке - "неизвестного звания мужчина" и относят в морг.
   Привозят красноармейцы, милиционеры, всякие люди.
   Эти визиты - утренние и ночью - длятся год без перерыва, без передышки.
В последнее время количество трупов повысилось до крайности. Если кто,  от
нечего делать, задает вопрос - милиционеры отвечают: "убит при грабеже".
   В сопровождении сторожа я иду в мертвецкую. Он приподнимает покрывала и
показывает мне лица людей, умерших три недели тому назад,  залитые  черной
кровью.  Все  они  молоды,  крепкого  сложения.  Торчат  ноги  в  сапогах,
портянках, босые восковые ноги.  Видны  желтые  животы,  склеенные  кровью
волосы. На одном из тел лежит записка:
   - Князь Константин Эболи де Триколи.
   Сторож отдергивает простыню. Я вижу стройное сухощавое тело, маленькое,
оскаленное, дерзкое, ужасное лицо. На  князе  английский  костюм,  лаковые
ботинки с верхом из черной замши. Он единственный аристократ в  молчаливых
стенах.
   На другом столе я нахожу его подругу-дворянку,  Франциску  Бритти.  Она
после расстрела прожила еще в больнице два часа. Стройное багровое ее тело
забинтовано. Она также тонка и высока, как князь. Рот ее  раскрыт.  Голова
приподнята - в яростном  быстром  стремлении.  Длинные  белые  зубы  хищно
сверкают. Мертвая - она хранит печать красоты и дерзости. Она рыдает,  она
презрительно хохочет над убийцами.
   Я узнаю самое главное: трупы не  хоронят,  потому  что  не  на  что  их
хоронить. Больница не хочет тратиться на похороны. Родных нет. Комиссариат
не внемлет просьбам, отговаривается и отписывается. Администрация пойдет в
Смольный.
   Конечно.
   Все там будем.
   - Теперь ничего, - повествует сторож, - пущай лежат, погода  держит,  а
как теплота вдарит, тогда всей больницей беги...
   Неубранные трупы - злоба дня в больнице. Кто  уберет  -  это,  кажется,
сделалось вопросом самолюбия.
   - Вы били, - с ожесточением  доказывает  фельдшер,  -  вы  и  убирайте.
Сваливать ума хватает... Ведь их, битых-то, что  ни  день  -  десятки.  То
расстрел, то грабеж... Уж сколько бумаг написали...
   Я ухожу из места, где подводят итоги.
   Тяжко.



ДВОРЕЦ МАТЕРИНСТВА

   По преданию его строил Растрелли.
   Темно-красный фасад, оживленный тонкими  колоннами,  -  этими  верными,
молчащими и  изысканными  памятниками  императорского  Петрополя  -  менее
торжествен, чем великолепные, в  тонкой  и  простой  своей  законченности,
дворцы Юсуповых и Строгановых.
   Дворец принадлежал Разумовскому. Потом в нем воспитывались  благородные
девицы-сироты. У благородных сирот  была  начальница.  Начальница  жила  в
двадцати двух высоких, светлых голубых комнатах.
   Теперь нет Разумовского, нет начальницы. По растреллиевским  коридорам,
шаркая туфлями, тяжелой поступью беременных, расхаживают восемь  женщин  с
оттопыренными животами.
   Их только восемь. Но дворец принадлежит  им.  И  так  он  называется  -
Дворец Материнства.
   Восемь женщин Петрограда с серыми лицами и вспухшими от беготни ногами.
Их  прошлое:  месяцы  хвостов  и  потребительских  лавок;  гудки  заводов,
призывающие мужей на защиту революции; тяжелая тревога  войны  и  неведомо
куда влекущее содрогание революции.
   Уже теперь бездумность нашего разрушения бесстрастно предъявляет  счета
безработицы и голода. Людям, возвращающимся с фронта, нечего делать, женам
их не на что рожать, фабрики возносят к  небу  застывшие  трубы.  Бумажный
туман - денежный и всяческий, -  призрачно  мелькавший  перед  оглушенными
нашими лицами, замирает. А земля все  вертится.  Человеки  мрут,  человеки
рождаются.
   Мне приятно говорить об огоньке  творчества,  затеплившегося  в  пустых
наших комнатах. Хорошо, что здание Института не отведено для комитетов  по
конфискации и реквизиции. Хорошо, что с белых столов не льются жидкие щи и
не слышны столь обычные слова об арестах.
   Дом этот будет называться Домом материнства. В  декрете  говорится:  он
будет помогать женщине в тяжких и величественных ее обязанностях.