Дворец порывает с жандармскими  традициями  Воспитательного  дома,  где
дети мерли или, в счастливом случае, выходили  в  "питомцы".  Дети  должны
жить. Рождать их нужно для лучшего устроения человеческой жизни.
   Такова идея. Ее надо провести до конца.  Надо  же  когда-нибудь  делать
революцию.
   Вскинуть на плечо винтовку и стрелять друг в дружку - это, может  быть,
иногда бывает неглупо. Но это еще не вся  революция.  Кто  знает  -  может
быть, это совсем не революция.
   Надобно хорошо рожать  детей.  И  это  -  я  знаю  твердо  -  настоящая
революция.
   Дворец материнства начал работать три дня тому назад.  Районные  советы
прислали первых пациенток. Начало положено. Главное - впереди.
   Предположено открыть школу материнства.  Приходить  будет  всякий,  кто
захочет. Будут учить -  чистоте,  тому,  как  сохранить  жизнь  ребенка  и
матери. Этому поучиться надо. В начале столетия в родильных наших  приютах
умирало до 40% рожениц. Цифра эта не опускалась  ниже  15-20%.  Теперь,  в
связи с худосочием и малокровием, количество смертей увеличивается.
   Женщины будут поступать  во  Дворец  на  восьмом  месяце  беременности.
Полтора месяца до родов они проведут в условиях покоя, сытости и  разумной
работы. Платы никакой. Рождение  детей  -  дань  государству.  Государство
оплачивает ее.
   После родов матери остаются во  Дворце  в  течение  10-20-42  дней,  до
полного восстановления сил. Раньше из приютов уходили на третий день:  "по
хозяйству некому присмотреть, дети не кормлены..."
   Предполагается устроить  школу  хозяек-заместительниц.  Заместительницы
будут следить за домом рожениц, находящихся во Дворце.
   Есть уже начатки музея-выставки. В нем мать увидит  хорошую  простейшую
кровать, белье, нужную пищу, увидит муляжи  с  сифилитическими,  оспенными
язвами, прочтет наши статистические карты с приевшимися, но все же первыми
в мире цифрами о смертности  детей.  На  выставке  она  сможет  купить  за
дешевую плату белье, пеленки; препараты.
   Таковы зародыши идеи, революционной идеи "социализации женщины".
   В просторные залы пришли первые восемь матросских и рабочих  жен.  Залы
принадлежат им. Залы нужно удержать и раскинуть широко.



ЭВАКУИРОВАННЫЕ

   Был завод, а в заводе - неправда. Однако в неправедные времена дымились
трубы, бесшумно  ходили  маховики,  сверкала  сталь,  корпуса  сотрясались
гудящею дрожью работы.
   Пришла  правда.  Устроили  ее  плохо.  Сталь   померла.   Людей   стали
рассчитывать. В вялом недоумении машины тащили их на вокзалы и с вокзалов.
   Покорные непреложному  закону  рабочие  люди  бродят  теперь  по  земле
неведомо зачем, словно пыль, ничем не ценимая.
   Несколько дней тому назад происходила "эвакуация" с Балтийского завода.
Всунули в вагон четыре  рабочих  семьи.  Вагон  поставили  на  паром  и  -
пустили. Не знаю - хорошо ли, худо ли  был  прикреплен  вагон,  к  парому.
Говорят - совсем почти не был прикреплен.
   Вчера я видел эти четыре "эвакуированных" семьи. Они рядышком  лежат  в
мертвецкой. Двадцать пять трупов. Пятнадцать  из  них  дети.  Фамилии  все
подходящие для скучных катастроф -  Кузьмины,  Куликовы,  Ивановы.  Старше
сорока пяти лет никого.
   Целый день  в  мертвецкой  толкутся  между  белыми  гробами  женщины  с
Васильевского, с Выборгской. Лица у них совсем такие, как у утопленников -
серые.
   Плачут скупо. Кто ходит на кладбище, тот знает,  что  у  нас  перестали
плакать на похоронах. Люди  все  торопятся,  растеряны,  мелкие  и  острые
мыслишки без устали буравят мозг.
   Женщины более всего  жалеют  детей  и  кладут  бумажные  гривенники  на
скрещенные  малые  руки.  Грудь  одной  из  умерших,  прижавшей   к   себе
пятимесячного задохнувшегося ребенка, вся забросана деньгами.
   Я вышел. У калитки, в тупичке, на сгнившей лавочке сидели две  согнутые
старухи. Слезливыми бесцветными глазами они глядели на  рослого  дворника,
растапливавшего черный  ноздреватый  снег.  Темные  ручьи  растекались  по
липкой земле.
   Старухи  шептались  об  обыденной  своей  суете.  У   столяра   сын   в
красногвардейцы пошел - убили. Картошки нету на рынках и не будет.  Грузин
во дворе поселился, конфектами  торгует,  генеральскую  дочь-институтку  к
себе сманил, водку с милицией пьет, денег ему со всех концов несут.
   После этого - одна старуха рассказала бабьими и темными своими словами,
- отчего двадцать пять человек в Неву упали.
   - Анжинеры от заводов все отъехамши. Немец  говорит  -  земля  евонная.
Народ потолкался, потом квартиры  все  побросали,  домой  едут.  Куликовы,
матушка, на Калугу подались. Стали  плот  сбивать.  Три  дня  бились.  Кто
напился, а другому горько,  сидит,  думает.  А  инженеров  -  нету,  народ
темный. Плот сбили, отплыл он, все прощаться стали. Река заходила, народ с
детишками, с бабами попадал. Вырядили-то хорошо, восемь тысяч на  похороны
дали, панихиды каково  служат,  гробы  все  глазетовые,  уважение  сделали
рабочему народу.



МОЗАИКА

   В воскресенье - день праздника и весны - товарищ Шпицберг говорил  речь
в залах Зимнего дворца.
   Он озаглавил ее: "Всепрощающая  личность  Христа  и  блевотина  анафемы
христианства".
   Бога товарищ Шпицберг называет -  господин  Бог,  священника  -  попом,
попистом и чаще всего - пузистом (от слова - пузо).
   Он именует все религии - лавочка шарлатанов и  эксплуататоров,  поносит
пап  римских,  епископов,  архиепископов,  иудейских   раввинов   и   даже
тибетского  далай-ламу,  "экскременты   которого   одураченная   тибетская
демократия считает целебным снадобьем".
   В отдельном углу зала сидит служитель. Он брит, худ и  спокоен.  Вокруг
него кучка людей - бабы, рабочие, довольные  жизнью,  бездельные  солдаты.
Служитель рассказывает о Керенском, о  бомбах,  рвавшихся  под  полами,  о
министрах, прижатых к гладким стенам гулких и сумрачных коридоров, о пухе,