- Ты меня вполне обидела, - плачет Валентин и качается,  -
ах,  люди-змеи,  чего  захотели,  душу  купить захотели... Я, -
грит, - хоть и незаконнорожденный, да дворянский сын... видала,
кухарка?
     - Я вам ласку окажу, Валентин Иванович...
     - Пусти.
     Встал и дверь распахнул.
     - Пусти. В мир пойду.
     Ну, куда ему итти, когда он, голубь, пьяненькой.  Упал  на
постелю, обрыгал, извините, простынки и заснул, раб божий.
     А Морозиха уж тут.
     - Толку не будет, - говорит, - вынесем.
     Вынесли   бабы   Валентина  на  улицу  и  положили  его  в
подворотне.  Воротились,  а  хозяйка  ждет  уже  в  чепце  и  в
богатейших кальсонах; кухарке своей замечание сделала.
     - Ты  по ночам мужчин принимаешь и безобразишь тоже самое.
Завтра утром получи вид и прочь из моего честного дома. У меня,
- говорит, - дочь-девица в семье...
     До синего рассвету плакала баба в сенцах, скулила:
     - Бабушка Морозиха, ах, бабушка Морозиха, что ты со  мной,
с  молодой  бабой,  исделала? Себя мне стыдно, и как я глаза на
божий свет подыму, и что я в ем, в божьем свете, увижу?..
     Плачет баба, жалуется, среди изюмных пирогов сидючи, среди
снежных пуховиков, божьих лампад и виноградного вина. И  теплые
плечи ее колышутся.
     - Промашка,  -  отвечает  ей  Морозиха,  - тут попроще был
надобен, нам Митюху бы взять...
     А утро завело уж свое хозяйство. Молочницы  по  домам  уже
ходят. Голубое утро с изморозью.


БАГРАТ-ОГЛЫ И ГЛАЗА ЕГО БЫКА.

     Я увидел у края дороги быка невиданной красоты.
     Склонившись над ним, плакал мальчик.
     - Это  Баграт-Оглы, - сказал заклинатель змей, поедавший в
стороне скудную трапезу. - Баграт-Оглы, сын Кязима.
     Я сказал:
     - Он прекрасен, как двенадцать лун.
     Заклинатель змей сказал:
     - Зеленый плащ пророка  никогда  не  прикроет  своевольной
бороды  Кязима.  Он  был  сутяга,  оставивший своему сыну нищую
хижину, тучных жен и бычка, к которому не было  пары.  Но  Алла
велик...
     - Алла иль Алла, - сказал я.
     - Алла  велик,  -  повторил  старик,  отбрасывая  от  себя
корзину с змеями. - Бык вырос и  стал  могущественнейшим  быком
Анатолии.  Мемед-хан,  сосед,  заболевший завистью, оскопил его
этой ночью. Никто  не  приведет  больше  к  Баграт-Оглы  коров,
ждущих  зачатия.  Никто не заплатит Баграт-Оглы ста пиастров за
любовь его быка. Он нищ - Баграт-Оглы. Он рыдает у края дороги.
     Безмолвие гор простирало над нами лиловые  знамена.  Снега
сияли  на  вершинах. Кровь стекала по ногам изувеченного быка и
закипала в траве. И, услышав стон быка, я заглянул ему в  глаза
и увидел смерть быка и свою смерть и пал на землю в неизмеримых
страданиях.
     - Путник, - воскликнул тогда мальчик с лицом, розовым, как
заря,  -  ты  извиваешься,  и  пена клокочет в углах твоих губ.
Черная болезнь вяжет тебя канатами своих судорог.
     - Баграт-Оглы, - ответил я изнемогая, -  в  глазах  твоего
быка  я нашел отражение всегда бодрствующей злобы соседей наших
Мемед-ханов. В их влажной глубине я нашел  зеркала,  в  которых
разгораются  зеленые  костры  измены соседей наших Мемед-ханов.
Мою юность, убитую бесплодно, увидел я в  зрачках  изувеченного
быка  и  мою  зрелость,  пробивавшуюся  сквозь колючие изгороди
равнодушия. Пути Сирии, Аравии и  Курдистана,  измеренные  мною
трижды,  нахожу  я  в  глазах твоего быка, о, Баграт-Оглы, и их
плоские пески не оставляют мне надежды.  Ненависть  всего  мира
вползает  в  отверстые  глазницы  твоего быка. Беги же от злобы
соседей наших  Мамед-ханов,  о,  Баграт-Оглы,  и  пусть  старый
заклинатель  змей  взвалит  на себя корзину с удавами и бежит с
тобою рядом...
     И, огласив ущелье стоном, я поднялся  на  ноги.  Я  ощутил
аромат  эвкалиптов  и  ушел прочь. Многоголовый рассвет взлетел
над горами, как тысяча лебедей. Бухта Трапезунда блеснула вдали
сталью своих вод.  И  я  увидел  море  и  желтые  борты  фелюг.
Свежесть  трав  переливалась  на развалинах византийской стены.
Базары Трапезунда и  ковры  Трапезунда  предстали  предо  мной.
Молодой  горец  встретился мне у поворота в город. На вытянутой
руке его сидел кобчик с закованной лапой.  Походка  горца  была
легка.  Солнце всплывало над нашими головами. И внезапный покой
сошел в мою душу скитальца.

У БАТЬКИ НАШЕГО МАХНО.

     Шестеро махновцев изнасиловали  минувшей  ночью  прислугу.
Проведав  об этом на утро, я решил узнать, как выглядит женщина
после изнасилования, повторенного шесть  раз.  Я  застал  ее  в
кухне. Она стирала, наклонившись над лоханью. Это была толстуха
с   цветущими   щеками.   Только   неспешное  существование  на
плодоносной  украинской  земле  может  налить  еврейку   такими
коровьими соками. Ноги девушки жирные, кирпичные, раздутые, как
шары,  воняли  приторно,  как только что вырезанное мясо. И мне
показалось, что от вчерашней ее девственности  остались  только
щеки, воспламененные более обыкновенного, и глаза, устремленные
книзу.
     Кроме   прислуги,  в  кухне  сидел  еще  казаченок  Кикин,
рассыльный штаба батьки нашего Махно. Он слыл в штабе  дурачком
и  ему ничего не стоило пройтись на голове в самую неподходящую
минуту.