субстанция оного, разнесенная Гипербореем по миру, отравит народы!"
     Спор  разгорался.  Федор  оглянулся  кругом, ища  путей  к  бегству,  и
потрясся  новым ужасом.  Полутемная и пустая совсем зала была  лишена окон и
дверей, а за его спиной около дымящихся жаровен с бурлящими на них котлами и
орудиями пытки стояла полуобнаженная  стража и  палачи, на  потных  мускулах
которых играли отблески вспыхивающих углей.
     Изнемогая от ужаса, Бутурлин упал лицом на пол и заткнул уши,  чтобы не
слышать   старческий  фальцет,  объяснявший  преимущества   колесования  над
поядением крысами. {18}
     Раздался  звон  председательского  колокольчика.  Грубые  руки  подняли
Федора и поставили на ноги. Ужасные судьи подписывали приговор.
     Не понимая половины из медленно читаемых ему фраз, Бутурлин слушал, что
братство иллюминатов, рассмотрев значение содеянного им во время преступного
вторжения в обитель брата Якобия, постановляет -- предать дух  Сенахериба --
Децимия -- Анания  --  Федора  анафеме, а тело  его в  Федоровом  воплощении
залить живым в бочку с воском  и направить через Архангельск в подвалы  "Red
Star" в Вульвиче, куда  и впредь  ставить бочки  с  завешенными в них телами
всех  будущих  его  человеческих  воплощений, давая  им  достигать  не  выше
семнадцатилетней грани жизненного пути.
     С  минуту Федор бился  в  исступлении  в  дюжих  руках  палачей,  потом
почувствовал себя втиснутым внутрь бочки,  на его плечи, шею, руки  потекли,
обжигая, струи растопленного воска.
     В  тот же момент  зала  наполнилась яростными ударами, шумом голосов  и
звоном оружия. Восковой поток прекратился.
     Гвардеец,  майор Хоризоменов,  по приказу ее  Императорского Величества
Государыни  Императрицы,  выследивши  преступное  и  Богу  противное  тайное
общество  иллюминатов,  вовремя  ворвался с  нарядом  преображенцев  в  залу
судилища, помог Бутурлину вылезти из  бочки и допрашивал его о случившемся в
то время, как дюжие гвардейцы ловили по комнатам разбежавшихся иллюминатов.
     Было  около  4 часов утра, когда Федор  в сопровождении охранявшего его
гвардейского сержанта подходил к дому своего отца. {19}

        Глава V. Бегство

          "Царевна, корабли стоят готовы к бегу
          И только ждут они тебя одной со брегу".
           М. Ломоносов

     Швейцар  Афанасий,  взволнованный  и  бледный,  отворив  Федору  дверь,
доложил  ему,  что батюшка ожидали его всю  ночь в своем кабинете и просят к
себе, не мешкая.
     Михайло Бутурлин, старый генерал, служивший  еще  при  Минихе, встретил
сына неласково и молча приказал ему сесть в кресло.
     Федор  только  теперь,  в  тишине  отцовского  дома, когда отлетели все
страшные призраки сегодняшней  ночи, понял, что случилось что-то непоправимо
недоброе.
     Тишина отцовского кабинета, пристальный взгляд старика и его  молчание,
его  сухие руки, держащие какой-то конверт, показались ему еще значительней,
еще ужасней, чем все события безумной ночи.
     Старик,  видимо взволнованный и  потрясенный, хотел ему что-то сказать,
но закашлялся и молча протянул через стол сложенную вчетверо бумагу.
     Буквы  прыгали в глазах Федора, казались  ему  то бубновой девяткой, то
пятеркой  треф  и  только  с  большим  напряжением воли  он  мог  разглядеть
написанное и в ужасе остолбенел.
     Градоправитель Москвы, сам князь  Петр Михайлович Волконский, писал его
отцу, что по  неисповедимому стечению  обязан он завтрашним  утром взять под
стражу графа Федора Бутурлина  по  подозрению  в убиении  будочника на  {20}
Таганской  площади.  Но,  памятуя многолетнюю  свою  боевую  дружбу с графом
Михаилом Алексеевичем допрежде  того,  его предупреждает, чтобы  снарядил он
сына  к  поспешному бегству,  чего  ради приложены  подорожные,  подписанные
задним числом. Саму же записку осторожности для просит сжечь.
     Старый граф ни слова не прибавил сыну и, прощаясь с ним  надолго, может
быть,  навсегда,  почел нужным передать  ему пакет, из  содержания  которого
Федор, когда  будет в безопасности, сможет  узнать семейную тайну, доселе от
него скрываемую, и, сняв с груди медальон  с портретом  его матери и локоном
ее волос,  надел его на шею сына, благословил и отпустил  подкрепиться перед
отъездом.
     Когда  Федор, согнувшись  под  бременем  тяжести  навалившихся  на него
событий, уходил  из кабинета, он видел  в мерцании свеч, как слезы беззвучно
катились   по   восковым  щекам   старика,  а   за  окнами  дома  в  порывах
возобновившейся бури ему чудился смех Брюсова голоса.
     Матреша, черноглазая горничная девка,  освещала свечой Федору  его путь
по коридорам большого дома еще петровской стройки. Кровь  молотком стучала в
его висках,  а  в  глазах, перемешиваясь с  несущимися  по  воздуху  картами
Брюсова пасьянса, вставали ужасные видения безумной ночи.
     Он чувствовал, как дрожали его локти, и с тоской необычайной впитывал в
последний раз  уютную теплоту отчего дома, который  должен был покинуть, как
изгнанник, на долгие годы, может быть, навсегда.
     У него с тоской сжалось сердце, когда он прошел мимо старого дивана, на
котором он  еще  так  недавно  впервые  поцеловал  руку Марфиньке Гагариной,
посмотрел на домодельные занавеси у окон и с болью необычайной почувствовал,
{21} как дорога  ему здесь каждая  вещь, каждое  пятнышко,  даже пуговицы на
ночной кофточке Матреши...
     Он  посмотрел  на ее  толстые косы,  спускавшиеся до пояса, на ее мерно
подъемлющуюся  под  кофточкой  грудь и  будто  в  первый  раз  увидел  ее...
Удивился,  что живучи годы  под  одною  кровлею,  не  замечал  он ранее, как
красивы ее глаза и густо покрасневшие под его взглядом шея и уши... Внезапно
почувствовал, что эта  девушка стала для  него бесконечно близкой  и нужной.
Когда она отворила дверь его спальни,  поставила  на ночном столике свечу  и
хотела с поклоном уйти, он удержал ее за руку.
     Она не сопротивлялась, только покраснела еще больше и наклонила голову.
     Не сопротивлялась она и  тогда, когда он поднял ее на руки и с бьющимся
сердцем понес к  кровати,  покрывая  поцелуями ее шею и  обнажившуюся из-под
кофточки грудь...
     Уже  светало,  когда  огромная  бутурлинская дорожная  карета,  проехав
Дорогомилово, выбралась на Смоленскую дорогу. {22}


ЧАСТЬ ВТОРАЯ