путешествующей  только в  дамском  обществе,  следуют  сейчас  трое  мужчин,
любовницы которых не пожелали отпустить их от себя и приказали, переодевшись
в женское платье, присоединиться к кортежу герцогини.
     Еще долго молодые  люди рассказывали  друг другу свои приключения, пока
сон  не  сомкнул  их глаз, в то время как Мадлена  слезами  ревности орошала
подушку в спальне владетельницы Перпеньяка.
     Утром Бутурлин увидел опухшие от слез глаза своей подруги и, поняв, что
быть грозе, постарался ускорить прощание с герцогиней и повернул свою карету
в направлении Лувена.
     Целый  час  Мадлена  молчала и  сердито смотрела  на него, пока  он  не
расхохотался и  не рассказал  ей,  переодеваясь в мужской  костюм, перипетии
своего ночного романа.
     Она долго не верила, топала ногами и  неизвестно, чем бы  кончилась эта
первая  семейная  сцена,   если  бы  они,  проезжая  по  ярмарочной  площади
Тирлемона,  не  увидели  большой  балаган  с  изображенной  на  его  вывеске
женщиной-рыбой.
     Одна  и та же мысль блеснула в сознании обоих, и  они на ходу выскочили
из кареты. {41}

        Глава V. Женщина-рыба

          "Аминь, аминь, рассыпься!" В наши дни
          Гораздо менее бесов и приведений.
           А. Пушкин

     Жан Тритату,  содержатель балагана,  расхаживал по  высокому помосту и,
потрясая колокольцем над головами многочисленной толпы  тирлемонских граждан
и  окрестных поселян, расхваливая чудеса своего предприятия, обещая показать
теленка  с четырьмя  головами,  пятнадцать сребреников из тех  тридцати,  за
которые Иуда продал спасителя, подлинную рукопись послания апостола Павла  к
коринфянам, пушку, отбитую Агамемноном у троянцев, и,  наконец, живую наяду,
женщину-рыбу,  пойманную  антверпенскими  рыбаками  в  день  успения  святыя
богородицы  и приобретенную, не жалея средств для удовольствия  тирлемонской
публики.
     Бутурлин со своею спутницей довольно грубо протолкались сквозь толпу  и
одни из первых вошли в балаган, бросив золотой оторопевшему хозяину.
     Пробежав глазами  горы всякой  чепухи, они  остановились около огромной
кадушки, в которой лежала, изнемогая, женщина-рыба.
     Сомнений не могло  быть, перед ними в  мутной зеленоватой  морской воде
лежала преображенная в полуживотное, по-прежнему прекрасная Жервеза.
     Мадлена,  вся  в  слезах,  перепрыгнула через канат,  {42}  ограждающий
феномен от публики, и заключила подругу в объятия.
     На глупом лице  женщины-рыбы ничего не выразилось, кроме  страха, а Жан
Тритату, оповещенный своими окружающими о том, что крадут  его главное чудо,
с огромной палкой бросился на Мадлену.
     Бутурлин  сбил его с ног  ударом кулака, но  через минуту был  вынужден
обнажить шпагу, отбиваясь от дреколья напавшей на него челяди Тритату.
     Отбивая  правой рукой  удары, он снял левой с цепочки медальона склянку
архимандрита трирского  Мелхиседека  и опорожнил ее содержимое на несчастную
женщину-рыбу.  Раздался страшный  треск, и густые  фиолетовые пары наполнили
собою  балаган. Нимфа,  снова став  женщиной, узнала  Мадлену и бросилась  с
криком радости в ее объятия.
     --  Дьявол! Дьявол!  -- кричал  Жан Тритату и его прислужники, отступая
при  виде  совершенного  чуда  и крикнув на помощь ярмарочную  толпу,  снова
устремились в атаку на дерзких посетителей.
     Однако  Бутурлин  успел  окропить священной водой  вокруг  себя и  двух
рыдающих  от неожиданного счастья женщин, и красные  прыгающие языки пламени
встали перед оторопевшей от ужаса толпой.
     -- Дьявол! Дьявол! -- кричал, взвизгивая, Жан Тритату.
     Бутурлин вскочил на высокий жернов, которым некогда Яков молол чечевицу
для  похлебки  своему  брату  Исааку,  и,  подняв  в  руке  священный  сосуд
архиепископа трирского, объяснил толпе,  что  он  не дьявол,  что  действует
святой  водой во славу господа бога,  разрушая козни  дьявольские, рассказал
все,  как было,  и указал  в заключение, что  если  кого и  следует  считать
порождением дьявола, {43} то исключительно Жана Тритату,  мучающего  в плену
души  человеческие  и недаром  обладающего  сребрениками  Иуды-предателя.  В
подтверждение своих слов он  тут  же исцелил окроплением глухонемую старуху,
страдавшую  падучей болезнью,  и  передал  опустевший  сосуд  благочестивого
Мелхиседека прибежавшему на шум настоятелю собора, вполне подтвердившему его
слова.
     Ярость толпы обратилась на  балаганщика, все предприятие которого мигом
было разнесено в щепы, а сам он еле спасся поспешным бегством.
     Пользуясь всеобщей суматохой, Федор втолкнул  обеих девушек в карету, и
квадрига рослых  коней в  несколько мгновений  вынесла  их  их  города,  где
почему-то уже стали бить в набат.
     К вечеру они были в Брюсселе, и Мадлена, придя в себя от радости первой
встречи, к удивлению своему, заметила, что Федор не обращает на нее никакого
внимания. {44}


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

        Глава I. Ипохондрия

          "Печаль моя полна тобой, тобой, одной тобой..."
           А. Пушкин

     С грустной  и  в  то  же  время радостной  болью  увидел  Бутурлин, как
открылась перед ним с Поклонной горы первопрестольная столица наша.
     С досадой ожидал он конца допросов, которые стражники учинили Афанасию,
остановив карету у  Дорогомиловской заставы,  и с какой-то затаенной  робкой
надеждой  взглянул  на  свою  спутницу, когда лошади тронулись  и  застучали
подковами по настилке Москворецкого моста.
     После  утомительного  долгого  путешествия  Федор  доставил  Жервезу  к
подъезду Лефортовского дома ее дяди, английского советника в Москве.
     Молодая  девушка простилась с ним  холодно, почти не глядя на  него,  и
даже не пригласила зайти с нею в дом.  Бутурлин  низко поклонился ей  вслед,
долго  стоял в  оцепенении  посреди  улицы,  держа  шляпу  в  руке.  Наконец
опомнился и велел Афанасию ехать домой.
     С той минуты, когда  Мадлена  в  исступлении ревности  швырнула в  него